-- Милый братъ!-- вдругъ воскликнулъ онъ съ какимъ-то подъемомъ, прерывая свой разсказъ,-- ты вѣришь ли, что человѣкъ можетъ внезапно переродиться?
-- Да, такіе случаи, знаю, бываютъ, поэтому вѣрю, что это возможно.
-- Почему вѣришь -- это дѣло твое, съ меня же достаточно того, что вѣришь... Вотъ мы съ тобой поговорили. Превосходно. Теперь тебѣ полезно хорошенько подумать. Позволь вручить тебѣ пару книжекъ и попросить -- непремѣнно прочитать ихъ,-- можетъ быть, слышалъ: "Исповѣдь" и "Въ чемъ моя вѣра". А засимъ, чтобы не мѣшать тебѣ думать, я оставлю тебя.
Я попытался уговорить его -- еще немного побыть со мною, но онъ, не обращая вниманія ни мои уговоры, порылся въ своей сумкѣ, досталъ оттуда и отдалъ мнѣ двѣ книжки, подхватилъ подъ мышку свой мѣшокъ и сказалъ на прощанье:
-- Когда захочешь меня видѣть, приходи на хуторъ Христофора Ѳомича Каблукова, или напиши ему для Дмитрія Иваныча Талызина,-- это мое имя,-- тогда я явлюсь къ тебѣ. Ну, до свиданія, братъ!-- Съ этими словами онъ протянулъ руку мнѣ, потомъ ямщику, ловко соскочивъ съ подножки экипажа, зашагалъ по пыльной дорогѣ, не глядя на меня.
...Въ дѣтствѣ мнѣ часто приходилось выслушивать проповѣди, и духовныя, и начальническія, и просто домашнія. Онѣ не производили на меня впечатлѣнія, ибо въ нихъ я всегда улавливалъ безъ труда нѣчто такое, что цѣликомъ уничтожало ихъ силу: все, что я говорю, относится не ко мнѣ, а къ тебѣ.-- Въ томъ, что говорилъ мнѣ незнакомый и суровый человѣкъ, этого, казалось мнѣ, не было: словно онъ говорилъ одинаково для меня, какъ для себя, и это сильно дѣйствовало на душу. И только одна, едва осязаемая мысль отравляла нѣсколько обаяніе его рѣчи, да и то я созналъ ее уже впо слѣдствіи; тогда же она, какъ тонкая заноза, чуть-чуть покалывала, рождала въ душѣ какую-то неловкость, мѣшала отдаться цѣликомъ новому впечатлѣнію: казалось, что и крупный человѣкъ, а доволенъ собой, что, напримѣръ, его фраза объ отвѣтственности, о милліонной долѣ долга -- оговорка не то перецъ самимъ собой, не то передъ кѣмъ-то или чѣмъ-то, оговорка почти что механическая, голо-логическая... За свое прошлое онъ, какъ будто, и каялся, но въ этомъ раскаяніи не было страданія...
Когда у человѣка умираетъ жена, сестра, ребенокъ, и онъ раскаивается, что не все сдѣлалъ, ради ихъ спасенія, тогда есть страданіе въ этомъ покаяніи, которое гложетъ человѣка...
А вѣдь было, было въ его тонѣ и словахъ сознаніе своего превосходства, которое терпимо только при полномъ наивномъ невѣдѣніи, или же при святой гордости. Ибо есть два крайнихъ полюса: вотъ истина, а я здѣсь ни при чемъ; вотъ моя истина. Между этими полюсами -- неискренность, фальшь, мучительный самообманъ... Когда Кеплеръ открылъ свои законы, онъ вѣрующій человѣкъ, обратился къ Богу: если ты этимъ доволенъ,-- я возрадуюсь; если ты разгнѣваешься,-- перенесу это...
...Все это, однако, потомъ; сейчасъ же я волновался мало знакомымъ для меня волненіемъ познанія; мое сердце замирало отъ непривычныхъ словъ, въ которыхъ отражалась какая-то увѣренная ясность въ той области, что туманнымъ, но грандіознымъ моремъ колыхалась всегда гдѣ-то позади завѣсы сознанія... И вотъ -- точно прорвалась завѣса, хлынуло что-то въ душу, затопило ее...
Въ тотъ же день я принялся за книжки. Впечатлѣніе, которое онѣ на меня произвели, было огромное, подавляющее; я такихъ впечатлѣній никогда уже не испытывалъ!.. Вотъ были бѣльмы на глазахъ и ихъ сняли, и я прозрѣлъ... Я не преувеличиваю.