-- А это очень просто!-- сказалъ онъ съ внезапной живостью.-- Запомни: царство небесное усиліемъ берется. Это значить: разрушай въ себѣ мірского человѣка и лопатами выгребай изъ души мусоръ этого разрушенія. Духъ Божій не терпитъ пустоты: знай себѣ, освобождай въ душѣ мѣсто, а вѣра сама въ тебя вселится. Объ этомъ ужъ Хозяинъ позаботится.

-- Но я не могу сказать -- вѣрю, Господи, помоги моему невѣрію, ужъ потому не могу, что я не вѣрю, не знаю, даже не представляю себѣ предмета вѣры...

-- Люди живутъ странно и печально,-- заговорилъ онъ послѣ долгаго обоюднаго молчанія.-- Страдаютъ, но изъ страданій не ищутъ выхода; грустятъ, тяготятся грустью и покорно несутъ ее, не ища радости; изнываютъ отъ тяжести и не сбрасываютъ съ плечъ бремени... Я не вѣрю, я не знаю, я не понимаю!.. Ну, а въ экипажъ и тройку ты вѣришь, глубочайшій смыслъ своего мундира понимаешь? А вѣдь носишь, сносишь -- другой закажешь... Заболѣетъ человѣкъ животомъ, такъ не удовольствуется однимъ врачемъ, а обратится ко второму, къ третьему, сотни лекарствъ перепробуетъ, на всѣхъ курортахъ побываетъ. А вотъ душа занедужитъ, совѣсть заболитъ,-- такъ напередъ ему скажи, да поручись, что ужъ отъ этого-де лекарства обязательно поправишься. Да ты попробуй! Былъ я врачемъ, имѣлъ практику въ городѣ, платили мнѣ много денегъ за то, что я помогалъ господамъ и барынямъ вести неправильную жизнь: переписывать колонки цифръ изъ одной книги въ другую, пить водку, играть въ карты, съ вечера до утра, затягиваться въ корсеты и заражаться въ публичныхъ домахъ, зубрить латынь и греческій, вообще, дѣлать все то, въ чемъ не сомнѣваются, во что вѣрятъ, что понимаютъ.:

-- Помогали... это не совсѣмъ правильно.

-- Да нѣтъ же, помогалъ! Я избавлялъ ихъ отъ дурныхъ послѣдствій всей этой мерзости, а между тѣмъ, единственное, что ихъ немного сдерживало, это именно дурныя послѣдствія. Вѣдь это же тѣ же дѣти, только сильно испорченныя... Да, и надоѣло мнѣ. Поступилъ въ земство, поселился въ деревнѣ. Являлось ко мнѣ по 60--70 человѣкъ на пріемъ, и началась у насъ такая игра: мужики и бабы ѣдятъ мякину, а я ихъ пою поперемѣнно то касторовымъ масломъ, то опій, ной настойкой; я ихъ лечу отъ трахомы, а они всей семьей вытираютъ лица одной и той же тряпкой... Надоѣло. Говорю я женѣ,-- а она молодая, красивая, три года женаты, -- бросимъ, Лиза, эту канитель, поищемъ другой жизни, у меня совѣсть неспокойна. Но вѣдь ты дѣлаешь, что можешь, исполняешь свой долгъ, работаешь отъ утра до вечера, чѣмъ же ты виноватъ, если весь строй жизни неправиленъ? Ся.мъ -- одинъ все равно вѣдь ничего не подѣлаешь.-- Это она мнѣ говоритъ. Я тогда же какъ-то сразу понялъ, что она даетъ мнѣ ключъ къ тайнѣ. Бываютъ, знаешь, такіе аргументы, что сразу доказываютъ обратное тому, что ими пытаются доказать. Я по, нялъ, что дѣлаю не то, что могу, что долга своего не исполняю, что я, именно я самъ и одинъ виноватъ, и что я одинъ очень даже подѣлаю. И уже съ полной увѣренностью и твердостью я заявилъ, что хочу жить иначе и переиначивать строй, начинаю съ себя перваго. И вотъ тутъ-то обнаружилось нѣчто новое для меня, неожиданное. Я вѣрилъ, что жена любила меня за то лучшее, т.-е. духовное, что во мнѣ было, а она рѣзко отказалась отъ любви къ этому лучшему.-- Это, говоритъ, легкомысліе, у тебя семья, обязанности, почему же совѣсть твоя молчитъ, когда ты готовъ отказаться отъ разъ принятыхъ на себя обязанностей?-- И, наконецъ, стала доказывать, что я эгоистъ именно потому, что стремлюсь успокоить свою совѣсть, не считаясь съ ея, т.-е. съ жениными, страданіями...

-- Вотъ тогда-то я, милый брать, и ушелъ, положивъ начало разрушенію мірского человѣка,-- произнесъ мой спутникъ нѣсколько торжественно, но смягченнымъ и чуть грустнымъ тономъ.-- И вотъ когда, скажу я тебѣ, новый міръ открылся для меня! Говорятъ -- истина дается людямъ съ трудомъ, но это справедливо лишь по отношенію къ той истинѣ, которая рождается и умираетъ въ головѣ людей, оторванныхъ отъ жизни. Человѣкъ способенъ всѣхъ обмануть, но только не Хозяина, не Бога, свою совѣсть. Она, -- точно острые колья на опасномъ пути, разставленные для предупрежденія: зацѣпился, выходи на широкую, свободную дорогу, по ней же двигаться радостно и легко. Истина -- движеніе, и, сидя на одномъ мѣстѣ, какъ бы искусно ни работала твоя голова, ты истины не найдешь; а ты или вслѣдъ за движеніями сердца, и поймешь, что практическая истина сама собой дается, только самому себѣ не сопротивляйся.

-- Какой же вашъ путь?-- спросилъ я.

-- Путь мой имѣетъ нѣсколько названій, и ты всѣ ихъ знаешь. Ищите прежде всего царства Божія и правды Его, а все остальное приложится; царство Божіе внутри васъ; любите другъ друга, какъ Я возлюбилъ васъ, и еще много...

-- И вы говорите, что путь этотъ легокъ?

-- Я говорю -- постольку легокъ, поскольку мы сами себѣ не сопротивляемся, а также и въ зависимости отъ самаго критеріума тяжести. Если самое тяжкое -- страданія совѣсти, а не внѣшнія лишенія, то путь этотъ -- легокъ. Ты, братъ, не подумай, что я счастливъ полнымъ обладаніемъ истины, я счастливъ увѣренностью, какъ и въ чемъ ее можно искать, не больше. Знаю, что и милліонной доли того, что надлежитъ человѣку дѣлать -- я не дѣлаю, что на мнѣ, очнувшемся отъ повальнаго безчувствія, отъ гипноза цивилизаціи, на мнѣ лежитъ огромная отвѣтственность, но все это -- признаки жизни. Не чувствуетъ своей отвѣтственности тотъ, кто духовно мертвъ...