-- "Но, въ такомъ случаѣ, гдѣ же принципъ? -- удивляется Наумъ Марковичъ.

-- Нѣтъ, Дмитрій Ивановичъ,-- вмѣшивается Пантелей (онъ все еще умильно улыбается),-- вы очень шатко рѣшаете. Правда -- одна; нѣтъ двухъ противорѣчащихъ правдъ...

Споръ продолжается еще долго.

----

Прошелъ годъ... Вася умеръ, появилось два-три новыхъ общинника. Потомъ еще годъ. Исчезаетъ Наумъ Марковичъ (его отправляютъ этапнымъ порядкомъ на родину), покидаетъ насъ Анна Константиновна, покидаетъ какъ-то внезапно, не объясняя причинъ. Прибавляется еще человѣка три новыхъ... Пашемъ, сѣемъ, косимъ, строгаемъ, шьемъ сапоги, печемъ хлѣбы, стираемъ лохмотья. Читаемъ, споримъ, разговариваемъ. Разговариваемъ больше всего. Разговариваемъ между собою, съ окрестными мужиками, съ частыми посѣтителями изъ городской интеллигенціи. О чемъ мы такъ много споримъ и бесѣдуемъ? Очень рѣдко о простомъ, ясномъ, конкретномъ: почти все время -- о Богѣ, о религіи, о самосовершенствованіи, о разумномъ сознаніи, о добрѣ и злѣ и пр. и пр. Я не отрицаю, что для иныхъ людей, напримѣръ, для Пантелея, Дмитрія Иваныча -- все это родная стихія, но чѣмъ же я виноватъ, если я три года испытываю угаръ въ душѣ и въ головѣ, точно три года, какъ я не выхожу изъ душнаго, накуреннаго и дребезжащаго вагона!

У насъ выработался свой жаргонъ, своя манера обращаться съ людьми и другъ съ другомъ, свои пріемы мысли и общіе, обязательные вкусы Мы очень убѣдительно доказываемъ, что не слѣдуетъ раздражаться и постоянно скрыто-раздражены. Мы говоримъ, что надобно быть терпимымъ, не осуждать, не упрекать, а въ душѣ нетерпимо осуждаемъ и упрекаемъ другъ друга, и это невольно прорывается наружу на каждомъ шагу. Побесѣдовавъ полчаса съ человѣкомъ, мы говоримъ: съ такимъ-то мы вошли въ общеніе, а перекинувшись съ кѣмъ-нибудь открытками,-- толкуемъ о письменномъ общеніи... Богъ для насъ рѣдко бываетъ интименъ, и это несомнѣнное зло. Любовь къ женщинѣ, къ другу, у насъ также не интимна, и это также зло. Грѣхи наши не интимны, и это -- зло.

А нѣтъ у насъ интимности потому, что мы считаемъ, что слѣдуетъ со всѣми быть одинаково и братски близкимъ, т.-е. интимнымъ. Вели я, насилуя свою антипатію, даже стыдливость, обманывая себя и другихъ своимъ тономъ, говорю со святошей, ханжей и плутомъ о Богѣ и любви, то погибъ мой Богъ, погибла моя любовь!

Я вижу, что мы затратили массу ухищреній, уловокъ, ума только на то, чтобы, искренно почитая себя лучшими изъ людей, имѣть такой видъ, точно каждый изъ насъ считаетъ себя худшимъ и недостойнымъ другого, но чтобы этотъ другой понималъ, что онъ и есть этотъ худшій, а лучшій -- все-таки я... И мы все время дышимъ этимъ туманомъ неискренней искренности.

Я чувствую, что отношеніе наше къ женщинѣ -- дурно, что оно -- воровское, не въ уровнѣ на, тихъ же чувствъ и правдивыхъ мыслей. Оно явно дурно уже по тому одному, что приходится по сердцу только фальшивымъ или истеричнымъ, или хитрымъ и испорченнымъ женщинамъ, для которыхъ оно весьма пригодно: подъ маской лживо-братскихъ отношеній имъ такъ же привычно, какъ подъ всякой другой маской; а чистыя и прямыя, съ здоровой душой женщины высокаго женскаго типа невольно и больно смущаются нашимъ отношеніемъ къ нимъ, просто не понимаютъ его. И если хорошенько вдуматься въ нашъ аскетизмъ, въ источники нашего цѣломудрія, то на повѣрку окажется, что это сплошной ропотъ противъ природы и упрекъ половинѣ человѣческаго рода, -- женщинамъ, за то, что онѣ не мужчины.

А меньше всего -- у насъ любви. Люди -- братья, люди -- равны, любите враговъ, и т. д. и т. д.-- все это уже давно звучитъ для насъ механически. Мы самоотверженны, но какъ бы по обязанности, мы и въ этомъ не свободны, а гдѣ нѣтъ свободы,-- нѣтъ чистаго чувства, значитъ, и любви нѣтъ. Анна Константиновна любитъ людей, она безъ отвращенія будетъ ходить за прокаженными, зачервѣвшими, но пусть-ка попробуетъ кто на ея глазахъ броситься съ ножемъ на меня, на ея ребенка, на кого бы то ни было,-- она кошкой въ того вцѣпится, горло перерветъ, хотя потомъ сама и пожалѣетъ негодяя. Пантелей и Наумъ Марковичъ будутъ уговаривать и убѣждать -- они не любятъ людей.