А если нѣтъ любви,-- зачѣмъ мы здѣсь собрались и раздражаемъ другъ друга?
Я уже вижу, что проповѣдуемый нами путь жизни разсчитанъ на исключительный героизмъ, а между тѣмъ имѣетъ смыслъ только въ томъ случаѣ, если будетъ принятъ всѣмъ человѣчествомъ, значитъ -- онъ химериченъ. Мы опрощаемся и опростились, но какъ намъ еще далеко до границъ человѣческаго лишенія и страданія, стало быть, мы все еще привиллегированные по отношенію къ милліонамъ людей. Талызинъ какъ-то замѣтилъ, что христіанинъ нашего представленія будетъ лишь тогда послѣдователенъ, когда буквально откажется отъ послѣдняго куска съ пользу ближняго, другими словами -- уморитъ себя голодомъ. Значитъ, мы живы только потому, что не послѣдовательны! Отсюда наше дурное самочувствіе... Болѣе удовлетворены изъ насъ тѣ, кто менѣе искренни и правдивы. Почему? Потому что если самому себѣ твердить подрядъ нѣсколько лѣтъ: ты грѣшникъ, ты чревоугодникъ нецѣломудренъ, несправедливъ и нечестивъ, ѣшь, пьешь, спишь и дышешь -- грѣховно (то самое, что мы твердимъ себѣ безпрестанно), то въ уныніе не впадетъ развѣ тотъ, кто твердитъ это неискренно и механически. И поэтому у насъ невольно выработалась цѣлая система взаимоутѣшенія: я уговариваю другихъ, что я дуренъ и грѣшенъ, они же -- хороши и праведны (все это, разумѣется, въ видѣ тончайшихъ намековъ), они же убѣждаютъ меня въ обратномъ,-- я-де, хорошъ и чистъ и т. д. Мое сердце холодно и молчаливо, а я письмо къ малознакомому человѣку начинаю такъ: дорогой братъ...
А самое главное -- едва ли хоть одинъ изъ насъ твердо вѣритъ, что человѣчетво исцѣлится нашей вѣрой и нашими опрощеніемъ и непротивленіемъ. Напротивъ, каждый изъ насъ знаетъ, что люди будутъ бороться и защищаться, не уйдутъ изъ городовъ въ деревни, не перестанутъ любить женщину физической любовью, заниматься наукой и искусствомъ, лечиться у врачей. Стало быть, мы вовсе не спасаемъ людей примѣромъ личной жизни, какъ намъ бы того тайно хотѣлось, а отряхаемъ прахъ отъ ногъ своихъ и удаляемся отъ грѣховнаго міра въ скитъ монашеской добродѣтели. И вотъ у насъ героизмъ въ безвоздушномъ пространствѣ, спортъ нравственнаго совершенствованія, т.-е. школа зависти, неискренности, порчи воли, а въ результатѣ -- сознаніе безплодности усилій настоящихъ и будущихъ. И это я, Борисъ Дементьевъ, несостоятельный монахъ и спортсмэнъ добродѣтели! Я?!.
Я люблю Бетховена и Шопена, иногда напѣваю про себя тѣ вещи, которыя нѣкогда игралъ, а услышитъ Пантелей, непремѣнно покачаетъ головой и скажетъ съ любовной укоризной (это самая обычная его манера):
-- Барство... даетъ себя знать....-- и я смущаюсь...
Я люблю Пушкина и однажды, увлекшись, прочиталъ на память "Осень" и чувствовалъ при этомъ, какъ на глаза мнѣ навернулись слезы восторга. А Пантелей, добродушно смѣясь, отозвался на мой восторгъ:
-- Чудакъ ты, Борисъ! Какъ ты не чувствуешь, что въ этомъ описаніи природы -- неискренность и фальшь? Вѣдь это описаніе для княгинь и графинь, а человѣкъ изъ народа никогда его не пойметъ.
-----
Среди нашихъ новыхъ общинниковъ было двое вотъ какихъ: Иванъ Парамоновъ, мужикъ лѣтъ 35-ти, и молодая (ей еще и 20 лѣтъ не было), дѣвушка, одинъ годъ служившая народной учительницей, большая энтузіастка, Маруся Климко, обучавшая у насъ въ общинѣ ребятъ, а также и малограмотнаго Парамонова. Это былъ мужикъ большой, очень лѣнивый, довольно глупый, но весьма хитрый и по-своему ловкій. Это было духовное чадо Пантелея, глубоко цѣнившаго Парамонова, какъ человѣка изъ народа, не испорченнаго интеллигентскимъ прошлымъ... Не знаю ужъ какъ, очевидно, именно чутьемъ хитрости, Иванъ быстро усвоилъ не только пріемы нашей жизни и отношеній, манеру обращенія, вкусы и канонъ общины, но даже и складъ рѣчи, почти даже перенялъ голосъ и интонацію Пантелея. И какой это былъ ханжа, и какъ онъ въ душѣ смѣялся надъ нами и презиралъ насъ! Теперь-то я вижу, какъ не трудна была наука -- копировать насъ: вѣдь такъ много внѣшне-условнаго было въ нашей жизни! Какъ я ненавидѣлъ его и мучился этимъ! И, вѣроятно, не я одинъ его понималъ, но развѣ можно было кого бы то ни было подозрѣвать въ ханжествѣ и неискренности: только себя можно и должно, а ближняго -- не осуждай...
Маруся была чуть что не вдвое меньше его ростомъ, круглолица, съ глубокими ямками на щекахъ и на подбородкѣ, съ открытымъ взглядомъ круглыхъ темныхъ глазъ, особенно плѣнительнымъ въ тѣ минуты, когда, отъ малѣйшаго смущенія, густой румянецъ заливалъ ея полудѣтское лицо. Когда она занималась съ дѣтьми или съ Парамоновымъ, у нея появлялось какое-то особенное, дѣловитое, сосредоточенное и напряженное выраженіе, какое бываетъ у очень маленькихъ дѣтей, поглощенныхъ интересной игрою. Въ это время она, казалось, ничего не понимала, и не видѣла внѣ своего урока. И всегда мнѣ было непріятно видѣть эту наивную дѣловитость Марусинаго личика одновременно съ плутоватымъ, сладкимъ и нечистымъ выраженіемъ глазъ ея взрослаго ученика...