Однажды во время нашего общаго обѣда (всегда я при этомъ испытывалъ необъяснимое чувство неловкости -- вѣроятно, оттого, что со мною сидѣли люди и не свои, и не чужіе, да оттого еще, пожалуй, что слишкомъ часты бывали разговоры о "праведной" пищѣ, о грѣхѣ чревоугодія). Иванъ, съ значительнымъ, но смиреннымъ видомъ заявилъ, что ему надобно сообщить "братьямъ" нѣчто важное, для чего онъ проситъ собраться вечеромъ всѣмъ вмѣстѣ. Такія сообщенія были у насъ не рѣдкость,-- чаще всего ихъ дѣлалъ Пантелей: чтеніе интереснаго письма, возникшій вопросъ, требующій общаго разрѣшенія, и т. д.,
Вечеромъ, пораньше окончивъ работы, мы собрались... Когда Иванъ заговорилъ, то, кажетя, всѣ, даже Пантелей,-- почувствовали смущеніе и неловкость за него, но самъ онъ говорилъ смѣло, увѣренно, съ тѣмъ же выраженіемъ, какое было у него во время заявленія за обѣдомъ:
-- "Милые мои братья-и сестры по духу! Я скажу вамъ необыкновенныя слова. Оно, конечно, духовный интересъ выше мірского интересу, но вспомнимъ, братья, сказано, ничего нѣтъ тайнаго, что не сдѣлается явнымъ. А потому, какъ сказано, кто смотритъ съ вожделѣніемъ на женщину, тотъ согрѣшилъ съ нею въ сердцѣ своемъ, то вотъ моя рѣчь... Подойдите, Маруся, ко мнѣ поближе, мои слова имѣютъ до васъ касаніе (Маруся вспыхнула вся до слезъ и, глядя ему прямо въ глаза непонимающимъ взглядомъ, подошла къ Ивану). Но своей грѣховности я не могу вмѣстить въ свое сердце безбрачную жизнь, а имѣть скрытое желаніе до васъ, то это еще больше грѣха на душу. Хоть я и долженъ любить васъ, какъ сестру, но, опять говорю, грѣхъ и не могу побороть соблазна. А потому, прошу васъ, вступите со мною въ бракъ и выразите свое согласіе гласно передъ всѣми братьями и сестрами. Я мужикъ, а вы, конечно, образованная, но мы одинаково наблюдаемъ духовную пользу и передъ Богомъ всѣ равные... А я люблю васъ по вашимъ заслугамъ, какъ вы дѣвушка хорошая хорошая и добрая, однимъ словомъ,-- безо всякихъ качествъ. Скажите, согласны вы?
Я часто видѣлъ Марусю съ прелестнымъ румянцемъ смущенія и конфузливости, здѣсь же впервые увидѣлъ ее поблѣднѣвшей. Она испуганно, не смѣя оторвать глазъ, какъ птица, загипнотизированная взглядомъ змѣи, смотрѣла на Ивана, и кровь отливала отъ ея лица... И вотъ -- на ея лицѣ -- ни кровинки, оно бѣло, какъ молоко, и ямки на щекахъ выдѣляются тѣневыми пятнами.
Я замѣтилъ больше: я видѣлъ, какъ по ея лицу пробѣжала судорога ужаса и отвращенія. Она беззвучно пошевелила губами, но потомъ обвела насъ всѣхъ взглядомъ и сказала:
...А я ждалъ, что она скажетъ!Что она скажетъ!Не знаю, какими-то таинственными путями, но мнѣ ясна была ея душевная борьба. Ея свѣжая, какъ степной василекъ, натура сопротивлялась, томилась отвращеніемъ къ этому глупому и хитрому святошѣ, ощупывавшему ее своими лукаво-умиленными глазами, приготовлявшемуся наступить сапогомъ на ея чистоту. А ея дѣтскій умишко, опутанный сѣтями нашихъ сухо-головныхъ теорій, текстовъ, преклоненіемъ передъ фальшивымъ равенствомъ и братствомъ, дутымъ восхваленіемъ народной простоты, которой ни на грошъ не было у Ивана, боязнью счесть кого-либо хуже и ниже себя, назвать неискренность своимъ именемъ, гипнотическимъ вліяніемъ этихъ десяти оторванныхъ отъ жизни, выворотившихъ себя наизнанку, странныхъ, безплодно-жертвенныхъ, безконечно-низменно -- заговорившихся людей... этотъ бѣдный умишко страдалъ отъ боязни оскорбить человѣка, брата, только потому, что онъ -- простой мужикъ...
-- Я согласна,-- твердо вымолвила Маруся.
-- И хорошо, и прекрасно! -- раздается голосъ Пантелея среди общаго шума, разрѣшившаго жуткую тишину,-- пошли вамъ Богъ счастья.... Правильно, Иванъ Тимофеичъ,-- не сумѣлъ подавить свое чувство,-- ничего не подѣлаешь, лучше по правдѣ сказать, чѣмъ ложно -- скрывать...
-- Она будетъ счастлива! Ты будешь счастлива, Маруся! У Ивана прекрасная, глубокая душа, ее не всякій понимаетъ!.. Но ты своей душой оцѣнила его душу!..-- Это визжитъ Пелагея Ильинична, восторженно пожирая Марусю своими истеричными, прозрачными, больными и прекрасными глазами...
-- Это правильно, правильно, душа у него прямая, настоящая,-- подтверждаетъ Пантелей...