-- Позвольте вручить вамъ свое цѣлованіе!-- возглашаетъ Иванъ и громко чмокаетъ въ губы обезсилѣвшую Марусю. Затѣмъ начинается общее цѣлованіе...
А я тихо выкрадываюсь изъ группы этихъ призрачныхъ людей и ухожу къ себѣ, въ свой уголъ, на чердакъ. У меня дрожатъ руки, зубы стучатъ отъ злости.-- Такъ ты себя въ жертву... грандинѣ, плуту! И это для равенства! Такъ ты, березочка, посмѣла помѣстить себя въ отхожее мѣсто!.. Вручить цѣлованіе!.. Талызинъ голову опустилъ... молчалъ, молчалъ... Ломаете лучшихъ, самыхъ совѣстливыхъ, нѣжныхъ, отдаете въ жертву хитрымъ хищникамъ!
Черезъ полчаса я, съ мѣшкомъ моихъ лохмотьевъ и книгъ за спиной, шагалъ прочь отъ мѣста, гдѣ прожилъ три года. Никто не замѣтилъ, какъ я ушелъ, иначе, можетъ быть, и не рѣшился бы... Иду, шагаю по степи... Кричатъ кулики, стучатъ перепела. Золотые прощальные лучи и нѣжныя тѣни перемѣшиваются, сливаются, тихо играютъ свою симфонію... Прощай, Маруся, отравили тебя страшнымъ ядомъ! А я уже не буду на твоихъ похоронахъ, круглолицая великомученница безъ смысла...
-----
Я въ городѣ, въ столярной мастерской.
-- Знаешь, Борисъ,-- говоритъ мнѣ Талызинъ; въ мѣсяцъ или въ два мѣсяца разъ онъ посѣщаетъ меня и съ каждымъ разомъ онъ все грустнѣе и грустнѣе...-- знаешь, община наша разстраивается въ конецъ... Маруся умерла родами, вотъ ужъ недѣля... Этотъ самый... Иванъ... однимъ словомъ -- побилъ ее, начались преждевременные роды...
-- Да знаю, знаю, -- отвѣчаю я мрачно.
-- Отъ кого же ты узналъ?
-- Я это видѣлъ еще тогда, въ тотъ моментъ, когда этотъ мерзавецъ говорилъ намъ свои необыкновенныя слова! Я видѣлъ, что она погибла... а вы молчали, ты молчалъ! Пойми, я все вижу! Для васъ многое еще въ будущемъ, а для меня это самое видно вотъ сейчасъ, ясно, какъ передъ глазами. Я вижу, что и тебѣ не въ силу, что и эта... Пелагеюшка истеричная нехорошо погибнетъ, что ты уйдешь изъ общины, или пропадешь, что общины нѣтъ и быть не можетъ, а, главное,-- что гибнутъ всѣ хорошіе люди...
-- Я думалъ -- тебѣ уже писали: Пелагея Илыпшчна вѣдь утопилась...