-- Да, уже?.. Погоди, не перебивай! Общины нѣтъ... О чемъ я говорилъ?.. Да, гибнутъ лучшіе люди. Жизнь по своему строенію почти сплошь -- зло. Наиболѣе чуткія совѣсти добровольно берутъ на себя отвѣтственность за общіе грѣхи, а подлецамъ только того и надо, они рады взвалить на этихъ добровольцевъ бремя потяжелѣе:погибайте, дескать, дурачки. Такъ поступаютъ подлецы, а огромныя массы, этотъ народъ, хранитель мудрости, опыта, безучастно смотритъ на это, даже поворачивается спиной... Единственный выходъ отсюда, это -- всѣмъ порядочнымъ людямъ сообща облагораживать жизнь, бороться съ ея зломъ! А мы что дѣлаемъ, ты, я, Вася, Маруся? Колоссальную тяжесть мы пытаемся поднять поодиночкѣ, вѣдь -- усовершенствуй самого себя -- это означаетъ вотъ что: отдѣлаемся отъ общей отвѣтственности тѣмъ, что откажемся отъ зла для себя, а это то же самое, какъ ведеркомъ заливать пожаръ въ своемъ уголочкѣ... Надорваться-то ты надорвешься, но вѣдь это будетъ скорѣе самоубійство, чѣмъ гибель въ борьбѣ, вопросъ совѣсти, вопросъ общей отвѣтственности самоубійствомъ не разрѣшается, пожаръ не ослабѣетъ, хотя бы ты и погибъ въ огнѣ вмѣстѣ съ твоимъ уголочкомъ!.. Я только начинаю видѣть въ чемъ дѣло, и то сірашно, а что же будетъ дальше? Самыя нѣжныя сердца, самоотверженныя души отбираются на безплодное закланіе! Но я не буду говорить... Жизнь моя, милый другъ, пойдетъ чѣмъ дальше, все хуже, потому что я все яснѣе стану ее понимать... Я блуждалъ въ какомъ-то туманѣ, туманъ начинаетъ разсѣиваться, и я нахожу себя среди звѣриныхъ мордъ съ пспя-тгепттьтми зубами, среди глупцовъ, рабовъ, чудаковъ, хищниковъ. Все это я увидѣлъ сразу, безъ подготовки... Вѣдь вы что надо мной учинили? Превратили меня въ какую-то аскетическую машину, вертящую колесо безъ приводнаго ремня... понимаешь -- грохочетъ въ пустотѣ... Самокопаніе, внутреннее истязаніе, ни къ чему я теперь не могу подойти съ прямымъ желаніемъ, съ непосредственной жаждой... Ты врачъ и долженъ знать: тяжкая болѣзнь прошла, но послѣдствія остались на всю жизнь... Мои чувства постоянно торчатъ передъ внутреннимъ зрѣніемъ, я нерѣшителенъ, 24 часа въ сутки произвожу самъ надъ собой безжалостный судъ и не въ силахъ отвратить себя отъ этого!.. Но лучше я замолчу... Молчу, молчу... Молчи и ты!
-- Ты не правъ, Борисъ. Мы не ограничиваемся однимъ отказомъ отъ зла, мы работаемъ, трудимся и этимъ освобождаемъ тѣхъ, кто иначе работалъ бы на насъ. Ты это самъ знаешь...
-- Я знаю обратное! Это ужаснѣйшій софизмъ, стремящійся орудіе самоубійства ввести въ категорію орудій творческой работы. Тотъ хлѣбъ, который вы добываете, вы съѣдаете на одну только четверть, а три четверти продаете на базарѣ,-- кому? Тѣмъ, кто пережирается, хватитъ хлѣба и безъ вашего общиннаго, и вообще его хватаетъ, только у одного хлѣба припасено на всю жизнь, а другой его отроду вволю не ѣдалъ. И вотъ изъ вашего праведнаго хлѣба водки накурятъ... А ты скажешь: если всѣ подчинятся разумному сознанію, да начнутъ слѣдовать нашему примѣру... Да въ томъ-то все и дѣло, что не подчинятся, не послѣдуютъ, а если бы подчинились, то первѣе всего потеряла бы смыслъ ваша теорія отказа отъ зла, панацея ручной работы. Вотъ и видно, что ваша теорія только вамъ и нужна, людямъ она и такъ и этакъ не нужна, имъ отъ нея ни холодно, ни жарко... Хлѣба не хватаетъ, кукурузы недостача, Талызинъ, Дементьевъ, пишите, косите, точайте сапоги!.. Мнѣ совѣстно объ этомъ говорить, это азбука!
-- Прежде это и для тебя не было азбукой, стало быть, не азбука...
-- "Нѣтъ, азбука!-- кричу я,-- только меня соблазнила такая шутка, какъ разрѣшеніе всѣхъ вопросовъ однимъ маг хомъ, какая-то иллюзія яснаго сознанія, соблазнила чистота совѣсти, а этимъ ты и хитраго чорта соблазнишь. А вѣдь это ясное сознаніе -- не болѣе, какъ отказъ отъ сложнаго и труднаго познанія, отъ вмѣшательства въ путаницу, которую, въ концѣ-концовъ человѣчеству не миновать распутывать... Въ нашемъ хваленомъ ясномъ сознаніи все, что хочешь: и ограниченность, и гордость, и даже самодовольство,-- вѣдь изъ насъ спокойнѣе всѣхъ кто былъ?-- Пантелей! И такимъ онъ пребудетъ... Да что тамъ говорить! Дѣтства у меня не было, молодости не было, а мое мужество и зрѣлость -- отравлены, значитъ, погибли, и можешь заранѣе меня оплакивать...
Уплываютъ годы, а я все въ томъ же городѣ. Беру заказы, работаю, живу кой-какъ, и вижу, что отъ прежней общинной закваски я весь насквозь прокисъ, и мнѣ уже не добыть бодрой здоровой жизни. По старой привычкѣ я ношу блузу7 и суконный картузъ, зимою овчинный тулупъ, кормлюсь ручнымъ трудомъ, вегетаріанствую и прочее, и прочее, а главное -- сохраняю подобіе нашего общиннаго духовнаго облика. Къ чему я тяну эту канитель, хотя и разочаровался давно въ этой жизни?-- трудно сказать. Мнѣ неловко какъ-то смѣнить блузу на сюртукъ, да и сжился я съ ней, но блуза -- мелочь, не въ ней дѣло. Если я не ошибаюсь -- меня заставляетъ быть такимъ, каковъ я сейчасъ, среда,-- мои добрые друзья и знакомые. Въ ихъ глазахъ я все тотъ же добрый, обаятельный, кроткій непротивленецъ и христіанинъ, вѣрнѣе -- милый Борисъ Борисычъ, который всѣхъ такъ любитъ, котораго всѣ такъ любятъ... И моя внутренняя и внѣшняя перемѣна крайне бы изумила, разочаровала, пожалуй, оскорбила ихъ, несмотря на то, что въ разговорахъ со мной они называютъ меня утопистомъ и наивнымъ мечтателемъ, обойтись же цѣлому городу безъ утописта и кроткаго ангела-мечтателя, нельзя, конечно. А власть всеобщихъ ожиданій, инерція настроеній сотенъ людей -- куда сильнѣе моей ослабѣвшей воли, и я подчиняюсь имъ... Я бы самъ давно отказался отъ этихъ утопій,-- наединѣ съ самимъ собой, въ разговорахъ съ общинниками ихъ вѣдь и нѣтъ,-- но меня къ нимъ толкаютъ: говорятъ -- какъ вы не хотите согласиться, что человѣчество не пойдетъ по вашему пути; и до того увѣренно ждутъ, что я стану доказывать обратное, что я точно начинаю спорить съ ними, хотя въ душѣ спорю только съ собой...
Помню, одному моему пріятелю, обыкновеннѣйшему и даже не глупому, скромному человѣку, хозяйка дома въ присутствіи большого общества сказала, грозя пальцемъ:-- вы очень мѣтко, но слишкомъ зло острите, вы настоящая змѣя, васъ надобно остерегаться.-- Хозяйка была баба глупая, пошлая и большая ломака и сказала это только потому, что именно такъ, ей казалось, говорятъ въ салонахъ; но вотъ подите же!-- мой славный пріятель весь вечеръ усиленно и весьма плоско острилъ, смущался, напрягался, говорилъ дерзости, игралъ Печорина... Чортъ знаетъ что такое! Ну, такъ вотъ и со мною вышла подобная же исторія.
Мои друзья обязали меня быть образцомъ кротости и любви. Любить они могутъ тѣхъ только, кто имъ любъ; я -- христіанинъ, для христіанина -- всѣ люди равны, стало быть, я долженъ любить всѣхъ безъ разбора... И какъ вспомню, въ какія нелѣпыя, неестественныя положенія попадалъ! Надо бы забыть, не портить себѣ этихъ часовъ, да не могу, такъ и ползутъ всѣ эти годы со дна души!
Были у меня въ жизни "страницы злобы и порока", ненависти, презрѣнія, подлости и мерзости, однако, о нихъ я думать могу, я созерцаю ихъ въ эти вечернія сумерки жизни... Но содрогаюсь, но вскакиваю съ мѣста и мечусь по комнатѣ и рычу на самого себя и отмахиваюсь руками не отъ этихъ страницъ злобы, а отъ странички любви...
Меня третировали, какъ безплотное, безполое существо, и поэтому всякая дрянь, всякій плутъ и каждая истеричная лгунья позволяли себѣ изливаться предо мною въ своемъ уваженіи, въ своей любви (конечно,-- платонической и чистѣйшей).... И вотъ познакомили однажды меня (знакомство со мною бывало порой угощеніемъ для любопытныхъ дураковъ: бывшій пажъ и генеральскій сынъ въ тулупѣ и рукавицахъ!) съ одной перезрѣлой дѣвицей... Въ жизни своей я не встрѣчалъ болѣе отталкивающаго субъекта, чѣмъ эта самая Вѣра Досифеевна! Огромнаго роста, съ жирнымъ, отвислымъ тѣломъ, съ громадной, почти лысой головищей, безбровая, съ водянистыми глазами и идіотской улыбкой. Но самымъ отвратительнымъ на ея прыщавомъ лицѣ были уши и ротъ. Эти оттопыренныя, какъ два флюгера, красныя, огромныя, въ палецъ толщиною, заросшія густымъ бѣлымъ пухомъ уши, и широкій, лягушечій, съ толстой отвислой нижней губой, съ желтыми зубами и до ушей улыбающійся ротъ -- ихъ невозможно переварить даже въ воспоминаніи! Воображаю, какое страшное зрѣлище, если раздѣть эту Клеопатру Досифеевну!...