Не припомню, чтобы видѣлъ ее когда-либо спокойною: она либо плакала маленькими собачьими слезинками, и шурыгая при этомъ носомъ, либо всего чаще -- смѣялась и улыбалась. А смѣхъ у нея былъ какой-то овечій, совсѣмъ не человѣческій, а главное -- совершенно идіотскій. Хоть бы она побольше молчала, а то вѣдь нѣтъ, все, бывало, болтаетъ безъ умолку, шепелявитъ, вертится, брызжетъ слюной, непонятно бормочетъ, и хохочетъ, хохочетъ...
Ну, и... понравился я ей, конечно, платонически, объ этомъ и вопроса не можетъ быть. Высказала она мнѣ въ глаза, не скрывая, что у меня -- ангельское лицо, что я -- святой человѣкъ, что всѣ остальные -- подлецы и мерзавцы, и что по этой причинѣ меня никто и никогда не пойметъ. Вообще, разговоры наши были довольно оригинальны. Я изо всѣхъ силъ старался не забывать, что все-таки передо мною -- человѣкъ, подавляя въ себѣ чувство гадливости и... молчалъ, сколько было возможно. Говорила же она. Эта идіотка съ поразительной ловкостью умѣла выловить въ каждомъ дурную черту и неустанно точила ядъ на кого попало. И дѣлала она это съ единственной цѣлью: доказать, что я лучше всѣхъ, что всѣ мерзавцы, а я ангелъ. Я же хлопалъ ушами и изрѣдка, заикаясь, пробовалъ вступаться за своихъ знакомыхъ. Однако, это вело лишь къ тому, что она съ торжествомъ мнѣ объясняла, что только моя божественная кротость и снисходительность позволяютъ мнѣ брать подъ защиту явныхъ мерзавцевъ... Такимъ образомъ, выхода для меня не было: молчалъ я -- это означало, что даже я признаю, что такіе-то суть подлецы; возражалъ -- только потому, что я прекраснѣйшій и кротчайшій, и т. д.
А одинъ разъ она, расчувствовавшись, перешла отъ улыбки къ мелкимъ слезамъ по поводу того, что всѣ мнѣ враги, кромѣ нея одной, и не понимаютъ моей души, и въ заключеніе попросила позволенія поцѣловать меня поцѣлуемъ сестры. И что же -- я позволилъ, и она обняла, и мы поцѣловались! И былъ плачъ съ иканьемъ на моей груди! А руку мою она гладила и ласкала очень часто...
Вотъ этихъ-то ласкъ и комплиментовъ Досифеевны я себѣ не прощу! Ясно вижу, что не насилуй я себя тогда,-- но было бы теперь этой ужасной минуты позорнаго самочувствія, и мое воспоминаніе объ этой жалкой дѣвѣ не было бы такимъ грѣховно ненавидящимъ, такимъ подлымъ, ибо его смягчили бы смѣхъ и жалость, а можетъ быть, и состраданіе...
...Играетъ въ городѣ духовая музыка... Какой-то вальсъ, убогій, заигранный и глупый, но онъ трогаетъ меня, хватаетъ за сердце... Гдѣ ты, моя яркая молодая красота! Отчего ты не пришла? Отчего ты не пришла, не стала передо мною съ опущенными вдоль тѣла милыми руками, ты, съ всевидящими, всезнающими глазами? Моя ясная, весенне-осенняя, кротко суровая! Почему не осудила меня рѣзко и не вырвала и не вывела тихимъ, властнымъ движеніемъ руки изъ ямы, изъ сѣтей, гдѣ я запутался, трещу сломанными крыльями, бьюсь, бьюсь на мѣстѣ, истекаю кровью! О-о-о! Заслонила тебя Досифеевна?
Мое легкое облачко въ небесной синевѣ, моя молчаливая заря!
-----
Видно, я боленъ: работаю мѣсяцъ, другой, но все рѣже и рѣже раздается смѣхъ въ мастерской отъ моихъ шуточекъ и смѣшныхъ глупостей, до которыхъ я охотникъ, и все рѣже раздается мой собственный громкій смѣхъ, мой звучный голосъ. Какъ пьяница чувствуетъ приближеніе темнаго запоя, такъ я ощущаю наростаніе давящей тяжести въ душѣ, въ мысляхъ. Холодная каменная крышка налегаетъ сверху на голову, на лицѣ я чувствую застывшую гримасу отвращенія, опускаются отяжелѣвшія вѣки, и въ полузакрытыхъ глазахъ поблескиваетъ желтый огонекъ душевной усталости... Это значитъ -- пора бросить на время постылую работу. По утрамъ я съ усиліемъ подымаюсь съ постели, превозмогаю себя, чтобы умыться, причесаться... Визжитъ ли пила -- мнѣ слышится подлое, захлебывающееся хихиканье, шуршатъ ли стружки подъ фуганкомъ -- я слышу въ ихъ шелестѣ злобный смѣшокъ шопоткомъ... Я все еще крѣплюсь и сдерживаюсь. Но вотъ -- самый обыкновенный вопросъ добродушнѣйшаго столяра Изота подымаетъ въ душѣ цѣлую бурю негодованія... Я кричу, визжу, точно меня рѣжутъ, и вдругъ изъ злобно оскаленнаго рта вырывается судорожное рыданіе... Довольно работать. Я надѣваю картузъ и ухожу, бормоча извиненія... Всѣ сконфужены и совѣстятся за меня.
Вотъ я на высокомъ, съ крутымъ скатомъ, рѣчномъ берегу... Когда послѣ душныхъ разговоровъ и мыслей, послѣ идейной столярной работы, послѣ грубыхъ комплиментовъ, изліяній и признаній, послѣ неделикатныхъ споровъ о тѣхъ моихъ ошибкахъ, которыя самому мнѣ давно ясны, но исправить которыя мнѣ мѣшаютъ, а одинъ я -- не въ силахъ,-- когда послѣ этого полежишь часа два на травѣ въ старой рощѣ, съ розовой бѣлизной березокъ, сверкающей тамъ и сямъ въ сквозной дали сосенъ,-- то на душѣ становится легче. Въ травѣ снуютъ муравьи, паучки, возятся козявки, разныя звѣришки, надъ головой звенитъ и гудитъ нескончаемая мелодія, убаюкивающій говоръ верхушекъ колоссальныхъ краснобокихъ сосенъ, на этомъ глубокомъ, значительномъ фонѣ наперебой перекликаются лѣсныя птицы... Синѣютъ въ вышинѣ лазурные островки неба, задергиваются облачными занавѣсками и снова синѣютъ, пропускаютъ густые желтые лучи солнечнаго вечера, ими опоясываются вокругъ себя, какъ золотыми лентами, древнія сосны, дробятъ ихъ, бросаютъ желтымъ дождемъ на траву, на цвѣты; тѣни передвигаются, бродятъ, уходятъ... И весь лѣсъ дышитъ и разговариваетъ, и играетъ, и живетъ въ этой переливчатости и смѣнѣ свѣтотѣней. А внизу сверкаетъ рѣка отраженными лучами... Растворяется въ этомъ живомъ и разнообразномъ морѣ и скорбь и тоска, отлетаетъ усталость. И тогда только становится понятнымъ, какъ крѣпко я запутался!
Но не вѣчно же здѣсь лежать. Я спускаюсь по кручѣ къ рѣкѣ, раздѣваюсь не спѣша и лѣзу въ воду7. Вечерняя прохлада и вода освѣжаютъ меня. Я долго купаюсь, барахтаюсь, вольничаю въ водѣ; потомъ отправляюсь въ городъ. Къ кому же зайти? Къ Алексѣю Алексѣичу, къ Александрѣ Аркадьевнѣ, къ Соломону?-- собственно говоря,-- безразлично, къ кому бы ни зайти. Ну, къ Алексѣю Алексѣичу.