-- Папа, отстань! Борисъ Борисычъ не къ тебѣ пришелъ, а ко мнѣ.-- Это заявленіе дѣлаетъ Лиля, восьмилѣтняя, бѣлая, съ пухлыми щечками, большелобая, съ голубыми глазами-щелками, дѣвочка Липаревыхъ. Ее обыкновенно укладываютъ спать рано, но она отвоевала себѣ право: вставать съ постели, если, еще не заснувъ, услышитъ мой голосъ, и сидѣть вмѣстѣ съ большими. Сидитъ она всегда до тѣхъ поръ, покуда я не уйду, если только раньше не заснетъ подъ наши разговоры у меня на рукахъ. Сейчасъ она стоитъ въ дверяхъ, жмуритъ отъ свѣта свои щелки и кутается въ одѣяльце. Она внимательно смотритъ на меня, зѣваетъ и почесываетъ одной голой -- тупой и толстой -- ножкой другую.
-- Поди же поздоровайся съ женихомъ,-- говоритъ мать.
-- Еще успѣю,-- дѣловито замѣчаетъ Лиля.-- Потомъ, точно наглядѣвшись на меня вволю, вдругъ бѣжитъ ко мнѣ, взбирается на колѣни, цѣлуетъ меня, обнявъ за шею теплыми душистыми пухлыми ручками и, сидя у меня на рукахъ, ежится и все кутается.
-- Всѣ къ вамъ пристаютъ, Борисъ Борисовичъ,-- вы бы на нихъ крикнули.
-- На кого?
-- На кого?-- недовольно передразниваетъ Лиля,-- на всѣхъ. Къ вамъ всѣ часто пристаютъ.
-- Я крикну, а они еще сильнѣе начнутъ приставать.
-- Нѣтъ, они побоятся. Я на папу и то кричу.
-- Ишь-ты, какая смѣлая!
-- Ну, да, смѣлая, а вы зайка сѣрый... Да сидите вы смирно, чего вы возитесь, мнѣ неудобно. Мама, подай мнѣ гребешокъ.