Минуту спустя, она уже за своимъ любимымъ занятіемъ: расчесываетъ мнѣ голову, бороду, дышитъ на меня теплотой, ласкаетъ бархатомъ своего тѣльца. Отодвигаетъ обѣими ручейками, сколько можетъ, назадъ мою голову и, задержавъ дыханіе, широко раскрывъ пухлый ротикъ, оцѣниваетъ взглядомъ свою работу съ внимательностью художника. Снова взъерошиваетъ мнѣ волосы и опять ихъ расчесываетъ. Время отъ времени она отрывисто ворчитъ:-- никакъ не расчешешь... лохматая кошка... мажьте голову масломъ..
Отъ этой возни, отъ чистаго дыханія, отъ нѣжныхъ, смѣлыхъ, довѣрчивыхъ прикосновеній Лили -- я скоро совсѣмъ успокаиваюсь, прихожу въ себя, мнѣ становится легко и весело... Вѣдь эта дѣвочка -- живой уголокъ лѣса, который я только что покинулъ, и если ей разсказать всякія штучки про лѣсъ, про то, какъ въ семьѣ суровыхъ сосенъ живутъ пріемыши-березки, которымъ зябко бываетъ прохладными вечерами,-- то она все пойметъ, ничему не удивится...
Накрываютъ на столъ, подаютъ чай и ужинъ,-- мнѣ, дѣйствительно, вареники съ творогомъ.
-- Папѣ и мамѣ и всѣмъ можно цыпленка, а вамъ нельзя... не понимаю.
-- Я больше люблю вареники...
-- Выдумываете, Борисъ Борисовичъ! Можно и вареники и цыпленка.
-- Ловко, Лилька!-- кричитъ и хохочетъ Алексѣй Алексѣичъ,-- далеко пойдешь!
-- Это уже будетъ слишкомъ много,-- говорю я Лилѣ.
-- Ничего не много! Посмотрите, какой вы худой... вареники, вареники, даже досадно. Нянька старая, беззубая, да и то не каждый день постничаетъ. Что же вы, старше няньки?
-- Гораздо старше...