-- Кхи-кхи-кхи;-- внезапно разражается Лиля заливистымъ, неудержимо веселымъ смѣхомъ, охватываетъ меня руками душитъ, цѣлуетъ...
-- Не тормоши èro, да будетъ тебѣ, Лиля,-- говоритъ Варвара Ивановна,-- а въ самомъ дѣлѣ, вы похудѣли, Борисъ Борисычъ. Какъ живется? Чай, безъ перемѣнъ?
-- Живется, слава Богу, довольно скверно...
-- Отвѣтъ философа!-- Чѣмъ же скверно?-- спрашиваетъ Алексѣй Алексѣичъ.-- Ежели лѣсъ вздорожалъ, то и табуретъ на биржѣ въ цѣнѣ поднялся. Не противляетесь, мяса не ѣдите, холосты,-- чего вамъ еще надобно?
-- Того-то не дѣлаете и того-то не дѣлаете, всего этого и арестантъ не дѣлаетъ, сами видите, что это -- отрицательныя блага... Скучновато.
-- Скучновато вамъ оттого, что вы, мой другъ, какъ нѣкій браминъ, устремили созерцающій взоръ, между нами говоря, въ свой собственный пупъ. Уже если вина не пьете, на охоту не ходите,-- ходите на концерты, въ театръ. Вѣдь вы музыкантъ, какъ ни какъ...
-- Пробовалъ, ходилъ. Какъ-то я разучился получать отъ этого удовольствіе. Музыку-то я люблю, люблю пѣніе, но на концертахъ я все-таки скучаю... Вы переберите нашу романсную литературу -- какъ бѣдно! Вся она сплошь -- о любви, и весьма плоска даже въ этихъ тѣсныхъ рамкахъ: безумная страсть, сладострастіе, муки страсти, блаженство страсти, лунная ночь, кусты сирени и все въ томъ же родѣ. Огромное, разнообразное чувство, волнующее весь міръ каждаго различно, вмѣщено въ какія-нибудь двѣ сотни словъ, стало быть, оно выражено нищенски однообразно, банально... Пріемы исполненія -- трафаретные: клятва -- непремѣнно ударъ бъ перси; и ни одной нѣтъ оперы, гдѣ объясненіе въ любви не повергаетъ артиста на колѣни... Я думаю, что въ такомъ видѣ музыка только вредна, потому что прививаетъ свѣжимъ людямъ мысли и переживанія столь же пошлыя, какъ концертные фраки и декольтэ... А внѣ любви тоже немногимъ лучше. Народная старина разрабатывается не со стороны идей, міровоззрѣній, религій, а бутафорски, декоративно: старый дѣдъ -- непремѣнно гусляръ, князья и дружинники произносятъ рѣчи а là Гамбетта или Мирабо, женщины даже умираютъ въ кокошникахъ.
...И потомъ -- мнѣ жаль вообще эстетики,-- продолжаю я, незамѣтно для себя впадая въ раздражительный тонъ.-- Я понимаю искусство, какъ тяжкій крестъ для художника, понимаю, какъ его бурное веселье, словомъ,-- какъ поглощающую его стихію. Если уже творчество, такъ творчество -- по-Архимедовски: надъ нимъ мечъ занесенъ, а онъ говоритъ: не тронь моихъ чертежей. Эти слѣды стихійности я еще нахожу въ нашемъ искусствѣ созиданія, но почти всегда -- фальшиво. И фальшива также наша публика. Слушаетъ страстные романсы, смотритъ на сценѣ драмы, читаетъ поэзію любви, а когда нанимаетъ прислугу,-- грубо освѣдомляется, нѣтъ ли у нея жениховъ, свято ли прошлое. Тѣ барыни, которыхъ вы наблюдаете умиленными въ концертномъ залѣ, наймутъ въ горничныя Маргариту перваго акта, но какъ скоро дѣло дойдетъ до третьяго акта, до трогательныхъ сценъ съ Фаустомъ -- ей тотчасъ предложатъ расчетъ... Короче сказать -- наше общество объѣдается эстетикой, но очень дурно ее перевариваетъ, это настоящій обжора, и мнѣ бываетъ скучно съ этой гудящей и апплодирующей чернью...
-- Голубчикъ,-- перебиваетъ меня Алексѣй Алексѣичъ,-- вѣдь это старая исторія: несогласованіе слова съ дѣломъ и т. д. Человѣкъ не святъ, о чемъ тутъ толковать?
-- Вы, Борисъ Борисычъ, возвысились надъ соблазнами, потому такъ и разсуждаете, но вѣдь вы -- исключеніе,-- замѣчаетъ Варвара Ивановна.