-- Настоящаго... будущаго, возненавидѣла, полюбила... ничего не пойму...
-- И никто не пойметъ, и не хочу объ этомъ говорить! Нѣтъ и нѣтъ!
Нашъ разговоръ, повидимому, успѣлъ уже Варварѣ Ивановнѣ надоѣсть. Она, было, оживилась, когда заговорили о моей женитьбѣ, и даже улыбнулась сама себѣ, вѣроятно, смѣшному представленію; я женатъ, какъ всѣ. Но я не расположенъ легко болтать на эту тему. Варвара Ивановна проводитъ рукой по лицу, зѣваетъ и, вставая съ кресла, говоритъ:
-- Пора, однако, бай-бай... Борисъ Борисычъ, вамъ постель въ кабинетѣ приготовили. Отнесите, пожалуйста, Лильку въ кроватку, заснула коза... Нѣтъ,-- добавляетъ она, улыбаясь,-- вы вправду необыкновенный человѣкъ, свѣтленькій какой-то...
Я готовъ разсердиться, но у меня руки заняты Лилей, а не жестикулируя, я теряю способность сердиться и спорить. Я только пожимаю плечами и думаю про себя: какой вздоръ!
Я осторожно отцѣпляю Лилину лапку отъ моей шеи и бережно укладываю дѣвочку въ постельку. Полусонная, томная, нѣжно-свѣтлая, она цѣлуетъ меня и сквозь сонъ лепечетъ: дѣйствительно заснула... телушка...
-----
Рано утромъ, часовъ въ 5, я по привычкѣ просыпаюсь и, не простившись съ хозяевами, ухожу отъ Липаревыхъ,-- таковъ уже установившійся обычай. Къ столярамъ все еще не хочется идти, и я отправляюсь къ Соломону, часовому маетеру, моему большому пріятелю. Стучу къ нему въ оконце, и онъ высовывается ко мнѣ заспанный, взлохмаченный, въ грязноватомъ бѣльѣ. Характерная черта физіономіи Соломона -- его тонкія, черныя, чрезвычайно подвижныя брови. Онъ то и цѣло приподнимаетъ одну,-опускаетъ другую, нервно перекашивая этимъ все лицо. Подымаетъ и опускаетъ обѣ вразъ, отчего его физіономія кажется поперемѣнно то длинной, то сплюснутой. А такъ какъ его господствующее выраженіе -- тяжелая печаль, то въ общемъ, отъ игры его бровей получается какъ бы непрерывный рядъ судорогъ...
При видѣ меня Соломонъ улыбается сурово, сдержанно, но въ сущности очень дружелюбно и ласково и впускаетъ меня въ свою комнатку, убранную портретами писателей, вырѣзанными изъ иллюстрированныхъ журналовъ. Въ моемъ присутствіи онъ натягиваетъ на себя штаны, блузу, наставляетъ самоварчикъ -- все это молча и довольно сурово -- и вдругъ съ комической торжественностью произноситъ:-- Борисъ, Борисъ, все предъ тобой трепещетъ!..
У Соломона, прочитавшаго массу книгъ и обладающаго прекрасной памятью, особенная манера: продекламировать безъ всякаго повода строчку изъ стихотворенія или ритмической прозы, часто съ произвольными искаженіями...