Ополоснувъ лицо водой изъ жестяной кружки, онъ говоритъ:
-- Мы попьемъ съ вами чаю, а опосля я вамъ буду грать на скрипку.
За чаемъ, по обыкновенію, Соломонъ заводитъ отвлеченный и малопонятный разговоръ. Онъ, повидимому, много думаетъ, вездѣ онъ побывалъ, много видѣлъ, однако, все это -- хаосъ, по крайней мѣрѣ, въ его передачѣ; но натура у него несомнѣнно поэтическая и страстная...
-- Борисъ Борисовичъ, у меня цѣлая куча вопросовъ. Къ примѣру говоря, я читалъ Дарвина. Тамъ сказано, что человѣкъ вышелъ отъ обезьяны, но потомъ, чтобы было удобнѣе, двѣ руки сдѣлались двѣ ноги. Разъ это говоритъ наука, то я вѣрю, но какой это имѣетъ смыслъ? Говорю и настаиваю -- обратный: руки вмѣсто ногъ работаютъ, а ноги вмѣсто рукъ, наоборотъ, не работаютъ, значитъ прежде было удобнѣе, значитъ дѣло развитія идетъ наоборотъ. Оно мелочь, но вся наша жизнь мелочь и идетъ наоборотъ. Были прежде пророки, ну, пускай не пророки, просто умные геніи, но теперь такихъ нѣтъ. Значитъ, и здѣсь наоборотъ. И все такъ. Если читать книги, то выходитъ, что въ старое время все было лучше: стихи, музыка, ремесло и даже статуи. Пишутъ еще -- впередъ будетъ опять хорошо, но пока все хуже, и мы не имѣемъ права такъ говорить... Эхъ, Борисъ, Борисъ, не подымай руки на сына твоего Исаака!.. Переходите ко мнѣ жить. Конечно, съ разборомъ выбирай друзей, но я васъ въ одинъ мѣсяцъ заучу починять часы и грать на скрипку. И я вамъ скажу,-- добавляетъ онъ съ хитрой таинственностью,-- часы и скрипка имѣютъ свою жизнь, не хуже, чѣмъ человѣческая...
Соломонъ говоритъ длинно, если отвлеченно философствуетъ, но о своихъ долгихъ скитаніяхъ ничего почти толкомъ не умѣетъ разсказать и выражается въ такихъ случаяхъ лаконично. Такъ и теперь, настраивая скрипку, онъ вздыхаетъ, точно готовится къ длинной исповѣди и говоритъ, не глядя на меня:
-- Когда я бѣдствовалъ въ Бродахъ, то я тамъ тоже тралъ на скрипку, и меня слушало много евреевъ, а также женщины и дѣвушки. Одна была очень красивая... Тамъ, за далью непогоды, есть желанная страна...
Потомъ онъ долго играетъ и, кажется, доканчиваетъ звуками то, что началъ разсказывать словами. Въ его восточной, странной музыкѣ мелькаетъ "очень красивая дѣвушка", бѣдствія въ Бродахъ и еще многое-многое...
Я неравнодушенъ къ этой музыкѣ, и думаю, что заключенную въ ней простую страсть и отчаянье пойметъ не одинъ только еврей, бѣжавшій отъ погромовъ въ Броды и Гамбургъ, но также и голодный индусъ, черноморскій рыбакъ, и выбившаяся изъ силъ деревенская баба. Понимаю ее и я, и это, очевидно, вдохновляетъ Соломона...
-- Ничего, Борисъ Борисовичъ,-- бормочетъ Соломонъ,-- отдохнемъ, какъ умремъ... Повѣрьте, иногда смерти, какъ счастья, ждешь... На всѣхъ ярится смерть...
У Соломона привычка -- къ дѣлу и не къ дѣлу поминать смерть.