А вотъ и ты, веселый, сверкающій свѣтлыми красками годъ, мучительный годъ послѣднихъ испытаній... Вотъ мой палачъ приближается,-- здравствуй, справедливый!
-----
Перемѣнился воздухъ, которымъ дышалъ городъ. Я замѣтилъ это съ нѣкоторымъ опозданіемъ, когда перемѣна зашла уже далеко и коснулась, какъ моихъ былыхъ единомышленниковъ, такъ и меня непосредственно. Дѣло въ томъ, что между темпомъ и тономъ жизни города и тѣмъ интересомъ, который намъ удѣляли, я подмѣтилъ безъ труда подобіе обратной пропорціи: чѣмъ живѣе и ярче жилъ городъ, тѣмъ меньше нами интересовались; чѣмъ онъ былъ мертвѣе, тѣмъ выше подымался интересъ къ намъ... Прежде бывало такъ, что Пантелея, Талызина, меня слушали съ интересомъ, по крайней мѣрѣ, съ любопытствомъ, спорили съ нами, и хотя не соглашались, но видно было, что насъ замѣчаютъ, безмолвно признаютъ, что у насъ хотя и неправильныя, но все же "дѣла", а у нихъ -- хотя правильныя, но "слова" безъ дѣлъ, и это насъ возвышало. Однако, въ одно прекрасное утро я замѣтилъ, что роли перемѣнились: насъ слушали только изъ учтивости, по старой привычкѣ, по спорить съ нами, почти перестали, и время, проведенное въ разговорѣ съ нами, только что не открыто называли потеряннымъ. Теперь уже чувствовалось, что "дѣла" они забрали себѣ, а намъ, чудакамъ, оставили лепетать наши "слова".
И я на первыхъ порахъ обрадовался... Отъ меня уже перестали требовать и ждать героизма (въ иной формѣ его потребовали у другихъ) -- личной святости и кроткихъ разговоровъ, меня оставили въ покоѣ. Какъ платье, вышедшее изъ моды, меня повѣсили въ темный уголъ гдѣ-то на чердакѣ людского магазина, перестали чистить щетками досужаго любопытства, примѣрять на манекеновъ, любоваться мною... И мнѣ уже незачѣмъ стало идти навстрѣчу ожиданіямъ покупателей и показывать себя лицомъ. Я -- есть я, и кончено. Слава Богу!
Тогда мнѣ открылся доступъ къ наблюденіямъ, ибо кого наблюдаютъ, какъ это происходило со мной, тотъ самъ всей правды не видитъ. И вотъ главное, что я увидѣлъ: людьми руководитъ страхъ, отъ котораго одни безсмысленно прячутся куда попало, другіе ищутъ избавленія отъ него въ азартѣ. Это почти законъ, и исключенія изъ него -- необычайно рѣдки.
Въ мірѣ -- мужественные люди на перечетъ! Это тѣ, которые лишены отъ природы чувства страха и въ примѣненіи къ себѣ понимаютъ только теоретически, что страданіе и опасность, что гибель, что смерть, которые совершенно не испытываютъ нужды въ огражденіяхъ. И потому ихъ боятся, какъ своихъ злѣйшихъ враговъ, и страхъ, и страданіе, и опасность и всѣ слѣпыя, враждебныя міру силы. Они побѣдятъ смерть, какъ зло, и жизнь ими оправдана.
Но ихъ мало, ихъ нѣтъ почти, и людскіе милліарды плаваютъ въ океанѣ страха. Гибнутъ и гибнутъ въ немъ, захлебываются, тонутъ, топятъ другъ друга, и неустанно, какъ одержимые, ограждаютъ себя плывучими оградами, и судорожно ловятъ за руку сосѣда не для того, чтобы другъ друга поддержать, но чтобы живѣй вскарабкаться къ нему на шею, потопить сначала его, потомъ себя...
И время отъ времени бываетъ такъ, что людямъ невтерпежъ становится барахтаться, и ими овладѣваетъ азартъ спасенія. И вотъ одинъ пускается вплавь къ берегу,-- ибо тамъ, онъ надѣется, крѣпче будутъ ограды,-- за нимъ пускается другой, третій,-- и толпы устремляются къ берегу, о которомъ кое-что слыхали, но котораго не видятъ глазами... Но коротка ихъ рѣшимость! Одинъ повернулъ назадъ, ибо убоялся водяной пустыни, другой оставилъ мысль о берегѣ, забылъ о немъ отъ страха и усталости и ищетъ мели, третій отъ усталости пошелъ ко дну, а тотъ и не усталъ, но боится устать и тонетъ отъ страха... Глядь, плывшая толпа возвращается къ толпѣ, оставшейся, и се встрѣчаютъ озлобленными криками, встрѣчаютъ местью, насмѣшками. И только гдѣ-то вдали, свободно, на водѣ, какъ на сушѣ, маячатъ мужественные, но ихъ мало, ихъ почти нѣтъ...
Русые волосы съ проборомъ посерединѣ и прямые, какъ палки, на затылкѣ; вѣчная, открытая, веселая и безъ тѣни усталости улыбка въ сѣрыхъ простыхъ глазахъ; подобіе растительности на подбородкѣ; наивно-юношескій оскалъ рта съ сильно изогнутыми губами; крѣпкое, въ два пріема, но короткое рукопожатіе -- вотъ первое и общее впечатлѣніе отъ Ѳедора Плагоныча, бывшаго студента-медика столичнаго университета, сына костромского дьячка по происхожденію...
Какъ незамѣтно для глаза вырастаетъ весной трава въ полѣ, такъ незамѣтно вошелъ онъ въ общество нашего города, сдѣлался пріятенъ и естественно-близокъ тѣмъ людямъ, у кого онъ бывалъ. Входя въ чей-нибудь домъ -- онъ никого не стѣснялъ и самъ не смущался. Пили чай, и онъ пилъ вмѣстѣ со всѣми, работали -- онъ не мѣшалъ, либо помогалъ. Встрѣчая дѣтей -- игралъ съ ними, если была охота, а не то, не скучая, глядѣлъ на ихъ игры. Со взрослыми говорилъ въ уровнѣ ихъ интересовъ, лишняго не болталъ и не былъ скупъ на слова. Здороваясь, потиралъ свои крѣпкія, небольшія руки и, со своимъ смѣшнымъ акцентомъ костромича, спрашивалъ: