-- Жифъ-здоровы?-- это самое главное.
Сталкиваясь съ людскими страданіями, онъ улыбался еще ласковѣе, чѣмъ обычно, и этотъ лишокъ улыбки, съ новымъ оттѣнкомъ: готовности и осторожности -- назначался уже не міру, которому онъ улыбался вообще, а тому, кто страдалъ. Не для меня одного онъ былъ обаятеленъ. Въ чемъ же заключалось обаяніе Платоныча? Я думаю, въ томъ, что всегда онъ былъ равенъ себѣ. Различными словами, но одинаковымъ тономъ онъ говорилъ съ ребенкомъ и взрослымъ, совершенно одинаково -- съ мужчиной и женщиной, съ товарищемъ и городовымъ, съ мужикомъ и человѣкомъ образованнымъ. У себя дома держался такъ же, какъ въ чужой гостиной, словъ никогда не придумывалъ и выпускалъ ихъ на свѣтъ вольно и просто, какъ пташекъ. Если бывалъ занятъ, приказывалъ прислугѣ говорить, что его нѣтъ дома, въ случаѣ если кто спроситъ. Мнѣ однажды самолично крикнулъ черезъ окно:
-- Я занятъ, дома нѣтъ, приходите позднѣе!-- и, видимо, даже не замѣчалъ здѣсь противорѣчія.
На улицѣ, встрѣчая нищихъ, одному подавалъ, двумъ не подавалъ, четвертому, случалось, опять подавалъ. Попробуйте, спросите его -- почему подалъ тому, а не этому,-- онъ не сумѣетъ отвѣтить. Спорилъ рѣдко и выслушивалъ собесѣдника спокойно, безъ подчеркнутаго выжиданія своей очереди, безъ нетерпѣнія. А выслушавъ, часто говорилъ:
-- Оно и по вашему стройно, да по моему словно ловчѣй выходитъ.
Явный вздоръ, циничность и царапающую раздражительность умѣлъ какъ-то не слушать, безъ всякихъ протестовъ и благородныхъ позъ. Если его насильно тянули слушать (что случалось съ людьми слишкомъ ужъ безтактными и крайне рѣдко), онъ спокойно произносилъ:
-- Да, чтожъ, я вамъ скажу, говори -- не говори -- Америки не откроемъ.
Раздражительнымъ, осуждающимъ, нервничающимъ -- я его не помню, но вспылитъ ему случалось нерѣдко. При мнѣ какъ-то одинъ молодой человѣкъ пустилъ по адресу Платоныча площадную брань, въ тонѣ пріятельской фамильярной шутки, и не успѣлъ я опомниться, какъ молодой человѣкъ растянулся на землѣ отъ крѣпкаго толчка вспыхнувшаго, какъ порохъ, Платоныча. И вслѣдъ за этимъ, еще неожиданнѣе, раздался его громкій и звонкій, какъ ржаніе молодой лошади, хохотъ. И хохоча, хватаясь за животъ, Платонычъ черезъ силу выговорилъ:
-- Поглядите! Еще съ земли не поднялся, а за шапкой на карачкахъ тянется -- аккуратъ обезьяна!
И, точно ничего не случилось, даже не извиняясь, сказалъ своимъ всегдашнимъ тономъ молодому человѣку: