-- Я, ежели мнѣ кто матерное слово, могу до смерти ушибить. Не выношу, понимаете!
Встрѣчая на своемъ пути затрудненія, Платонычъ раздумывалъ, совѣтовался, по дѣлалъ это экономно, не разбрасываясь мыслью и не отвлекаясь въ сторону ничѣмъ постороннимъ. Затѣмъ уже дѣлалъ все, что могъ и что считалъ нужнымъ. Если же все-таки ничего не могъ придумать, говорилъ:-- нѣтъ, ничего не подѣлаешь, и толковать не объ чемъ -- и, казалось, тотчасъ забывалъ о предметѣ. Когда, случалось, ошибался, говаривалъ:-- далъ маху, далъ маху; ну, что-жъ, вѣдь не угадаешь, какъ оно выйдетъ, впередъ ужъ не ошибусь, умнѣй буду,-- и сожалѣній больше не выражалъ.
Когда однажды ночью, на той глухой окрайнѣ, гдѣ онъ жилъ, лихіе сѣдоки стали душить извозчика, Платонычъ въ одномъ бѣльѣ, но не забывъ захватить палку, бросился на крики "караулъ", испугалъ грабителей и спасъ извозчика. Но, описывая мнѣ на утро этотъ случай, онъ попрекнулъ себя за неосторожность:-- сгоряча, знаете, побѣжалъ, и даже дворника не разбудилъ,-- хорошо, тѣ испугались.-- Тутъ же онъ и разсказалъ про случай въ его жизни, гдѣ онъ дѣйствовалъ осторожнѣе: ему случилось видѣть, какъ тонула дѣвочка, и онъ не подалъ ей помощи.
-- Но ночамъ, знаете, занимался, къ экзаменамъ готовился, а на зарѣ купаться къ рѣчкѣ ходилъ. Разъ подхожу, знаете, къ берегу, слышу -- кричитъ кто-то. Я шагу прибавилъ, гляжу -- дѣвченка тонетъ на самой серединѣ рѣчки, а я, понимаете, никакъ не плаваю! Часъ ранній, шуми, кричи -- никто не услышитъ; пока до деревни добѣжалъ, народъ поднялъ, да назадъ вернулся -- а дѣвченка-то и утонула. И дѣвченка знакомая была, сосѣдская, плавала хорошо. Судорога съ ней приключилась, я полагаю.
Можно бы думать, что Платонычъ очень уменъ? Едва ли:-- онъ не поражалъ ни новыми вполнѣ оригинальными мыслями, ни блескомъ широкаго обобщенія, но два свойства его натуры замѣняли ему сильный умъ: великолѣпный тактъ и иронія философа-простеца. Онъ никогда не брался за дѣло, ему не свойственное, не завидовалъ чужому успѣху или славѣ, не утѣшался чужими неудачами. Его невозможно было "соблазнить", и никому онъ не старался подражать. Нельзя было задѣть его самолюбіе, и не случалось, чтобы онъ игралъ на чужомъ. Рискованныхъ шаговъ въ нравственной области онъ избѣгалъ не мыслью и опытомъ, а инстинктомъ, тактомъ.
Ошибка, глупость, лицемѣріе и даже злой поступокъ встрѣчали съ его стороны прежде всего иронію. Страданія людей, ихъ рабство и нищета -- толкали его на борьбу, но конкретные образы насилія и хищничества воспринимались имъ прежде всего, какъ достойная осмѣянія глупость. Когда онъ читалъ мнѣ вслухъ жизнеописаніе американскихъ милліардеровъ, то безпрестанно давился смѣхомъ и говорилъ, что у него впечатлѣніе, какъ отъ глупой оперетки:
-- Вы подумайте, Борисъ Борисычъ! Простой человѣкъ работаетъ, чтобы прокормиться, жизнь свою улучшить. Но на кой прахъ трудится этотъ Рокфеллеръ -- я не пойму. Милліардъ ли у него, или двадцать милліардовъ -- жизнь его отъ этого не измѣнится, стало быть трудится онъ безцѣльно, стало быть жизнь его скучна и безсмысленна. Я голову ломаю -- какъ бы расходы урѣзать, а онъ, какъ бы ихъ повысить. До чего это глупо!
Когда къ нему, какъ къ поднадзорному, являлся разъ въ недѣлю околоточный надзиратель, освѣдомиться, не сбѣжалъ ли Платовымъ, послѣдній трясъ руку гостю и говорилъ смѣясь:
-- Нынче, не правда ли, понедѣльникъ? Вечеромъ сегодня же я и сбѣгу, ровно черезъ недѣльку вы объ этомъ узнаете, а я уже въ Парижѣ гулять буду. Положеніе ваше, г. Артемовъ. похуже будетъ моего: вы надзирающій, да на свиданіе со мной такую даль перли, а я поднадзорный, но дома сижу, да васъ вижу. Ей-Богу, занятно!
-----