Я живу на тихой окраинѣ небольшого и зеленаго губернскаго города. Мой домишко -- это дача, владѣльцы которой уже нѣсколько лѣтъ, какъ поселились заграницей, и мнѣ предоставили хозяйничать. При дачѣ -- прудъ и огромный садъ, почти паркъ, со старыми липами, тополями и каштанами, съ акаціями, грушами, яблонями и т. д. Ранней весной здѣсь много фіалокъ, ландышей. Въ концѣ апрѣля и въ маѣ все это буйное зеленое приволье кипитъ и цѣнится пьянымъ благоуханіемъ, соловьиными трелями и раскатами, воробьинымъ чириканьемъ и гомономъ. А лѣтомъ на прудѣ -- маслянистый густой блескъ, а въ саду глубокая, немного мрачная, глухая и сыроватая тѣнь. Когда съ пыльной улицы города кто-нибудь заходить ко мнѣ, и его сѣро-красное городское лицо тихо задергивается едва уловимымъ и загадочнымъ лѣснымъ зеленымъ пологомъ, когда звуки человѣческаго голоса странно растворяются и смягчаются въ тихомъ непрерывномъ шорохѣ стараго сада, когда человѣкъ едва замѣтными путями почти мгновенно, но рѣзко преображается на вашихъ глазахъ,-- тогда невольно проникаешься глубокимъ уваженіемъ къ сдержанной и непобѣдимой силѣ природы.

Но... все это въ саду, въ домикѣ же совсѣмъ другое... Здѣсь одну комнату, уставленную мольбертами и увѣшанную портретами, этюдами и картинами, занимаю я, а въ другой, смежной, живетъ среднихъ лѣтъ женщина, Василиса, которую половина моихъ пріятелей, а съ ними и я самъ, называемъ моей женой, а другая половина, и съ ними тоже я самъ, либо никакъ не называемъ, либо называемъ Архиповной. Съ нею же въ комнатѣ живетъ дѣвочка двѣнадцати лѣтъ, Устя. Она не моя дочь.

Наружность моей жены, или Архиповны, или Василисы, такова: она высока ростомъ и весьма толста. Лицо красное и на немъ, точно вырѣзанныя изъ бумаги бѣлыя брови, что придаетъ ей нѣсколько глуповатое выраженіе. Носъ у нея короткій, толстый, губы толстыя и блѣдныя, зубы крупные, бѣлые, глаза сѣрые, заискивающіе; грудь, шея и подбородокъ -- все рыхлое и толстое. При этомъ -- тонкій, вкрадчивый и пѣвучій, какъ у старой монахини, голосъ. А въ общемъ -- баба, какъ баба.

Устя вовсе не походить на мать. Видъ у нея болѣзненный и вмѣстѣ -- изящный, голосъ хрупкій и музыкальный... Ее мнѣ всегда жаль. Изрѣдка я ей читаю что-нибудь изъ путешествій или изъ изданій "Посредника". Иногда, совсѣмъ рѣдко, учу ее писать. Читать научилъ уже давно, но читаетъ она плохо; я избѣгаю съ ней занятій, до которыхъ она охотница (хотя и проявляетъ свою охоту очень сдержанно) и даже мало съ ней разговариваю, потому что порой среди разговора или занятій, отъ ея ли голоса или отъ взгляда, я чувствую внезапно подступившія къ горлу слезы и вижу, что она это, во-первыхъ, замѣчаетъ, а, во-вторыхъ, какъ-то по-своему объясняетъ.

Зимою она подолгу сидитъ въ материной комнатѣ на лавкѣ и болтаетъ ногами, глядя въ окно, на огонь въ печи, или она лежитъ или читаетъ, или, наконецъ, немного работаетъ по хозяйству. Впрочемъ, зимою, когда нельзя писать подъ открытымъ небомъ, я мало бываю дома и не знаю, что она дѣлаетъ въ мое отсутствіе,-- думаю, то же, что и при мнѣ.Весною и лѣтомъ, когда я рисую въ саду, она частенько ложится на траву поодаль отъ меня, смотритъ въ небо, изрѣдка взглядываетъ внимательно, но бѣгло на то, что я пишу... Въ ея присутствіи я работаю и легче, и быстрѣе. А когда случается (это уже совсѣмъ не часто), что, взглянувъ на полотно, она слегка, улыбнется, то этому я бываю очень радъ, какъ величайшему поощренію, но стараюсь скрыть это отъ дѣвочки,-- если замѣтить, то, я знаю, уже не видѣть мнѣ больше ея улыбки.

Живу я вмѣстѣ съ Василисой безъ малаго столько же лѣтъ, сколько отъ роду Устѣ: лѣтъ одиннадцать съ небольшимъ. За это время мои отношенія къ ней почти не измѣнились,-- измѣнилось ихъ пониманіе.

Жена занимается, кромѣ веденія несложнаго хозяйства, приблизительно тѣмъ же, что и я: поставляетъ на городъ эстетику. Я копирую портреты популярныхъ писателей, дѣлаю заказы съ карточекъ, изрѣдка пишу съ натуры; она дѣлаетъ бумажные цвѣты, вышиваетъ какіе-то узоры. Я иногда не работаю по цѣлымъ недѣлямъ, а она только по праздникамъ. Въ эти дни отдыха она отправляется къ сосѣдкамъ, шш же сосѣдки приходятъ къ ней, и Архиповна, орошая слезами свою просторную физіономію, жалуется имъ на меня, что я-де шелапутъ и не почитаю иконы. Впрочемъ, сама она нерадива и молится весьма рѣдко.

Одинъ разъ, когда она, пообѣдавъ, встала изъ-за стола, по обыкновенію, не крестясь, я спросилъ ее:

-- Василиса, отчего ты не помолишься Богу?-- Я знаю, что не молится она по лѣни и равнодушію, потому-то и спросилъ. Она зѣвнула (ужасно часто она зѣваетъ) и отвѣтила:

-- Самъ не молишься,-- меня не попрекай.