-----

Все это, однако, ѳита да ижица,-- надобно возвратиться къ а и б...

Двадцать слишкомъ лѣтъ тому назадъ въ моей жизни произошло крупное событіе: я случайно познакомился съ врачемъ Дмитріемъ Иванычемъ Талызинымъ. Я былъ въ отпуску (вскорѣ послѣ смерти отца) и ѣхалъ къ тетушкѣ въ деревню Воронежской губерніи. На станцію, отстоявшую отъ имѣнія въ 60-ти верстахъ, за мной выслали просторную коляску съ великолѣпной тройкой. Помню, какъ сейчасъ, на вокзалѣ я выпилъ рюмки двѣ или три, закусилъ и пустился въ дорогу. Отъѣхавъ версты четыре, я нагналъ человѣка, высокаго, чернаго, бородатаго и сильно запыленнаго, съ мѣшкомъ, въ видѣ дорожной сумки, на спинѣ. Очевидно, онъ брелъ съ вокзала. Когда мы поровнялись, онъ громкимъ голосомъ и знаками остановилъ насъ и, подойдя къ экипажу и вѣжливо поздоровавшись, сказалъ:

-- Брать, я усталъ, а идти мнѣ далеко,-- подвези меня.

Я былъ ошеломленъ: отродясь я не слыхалъ такого обращенія!.. Въ его словахъ даже не было просьбы, или вопроса, а просто -- заявленіе. Я, не успѣвъ ни слова сказать, невольно подвинулся въ коляскѣ, опрастывая ему мѣсто, а незнакомецъ, усѣвшись рядомъ со мной, сказалъ, чуть улыбнувшись:

-- Впрочемъ, это касается не тѣхъ, кто на возу сидитъ, а кто возъ везетъ; но лошадей трое и насъ трое -- довезутъ. Но если, братъ, тебѣ непріятно сидѣть рядомъ со мною, скажи -- я сяду на козлы, или же самъ туда долѣзай, онъ позволитъ,-- добавилъ онъ, указывая на ямщика.

-- Нѣтъ... ничего...1--выговорилъ я. Между тѣмъ, ямщикъ, полуобернувшись, съ изумленіемъ глядѣлъ на насъ, потомъ недоумѣвающе улыбнулся, пожалъ плечами и хлестнулъ по лошадямъ...

-- Люди, -- началъ немного погодя незнакомецъ,-- обыкновенно долго знакомятся, пока рѣшатся обращаться межъ собой по-человѣчески, безъ китайщины и мандаринскихъ манеръ. Случается, что на этой подготовительной работѣ ихъ настигаетъ смерть, и тогда ихъ съ китайскими почестями хоронятъ. Выходитъ на повѣрку, что человѣкъ жилъ и умеръ мандариномъ. Я отбрасываю подготовительную работу и прямо приступаю къ человѣку. Ты не удивляйся и не оскорбляйся, -- все это очень просто.

Говорилъ онъ не спѣша и увѣренно, часто улыбался и, разговаривая, смотрѣлъ прямо въ глаза. Но въ общемъ лицо его было довольно суровое, аскетическое, а улыбка -- сознательная, какая не сама собой рождается на лицѣ, но вызывается волей. Въ его наружности: въ черныхъ, глубоко-сидящихъ и большихъ глазахъ, въ рѣзкихъ вертикальныхъ складкахъ на лбу, въ бороздахъ по бокамъ у рта и въ плотно сжатыхъ губахъ -- во всемъ этомъ было общее выраженіе внушительности и значительной, сосредоточенной мысли. Несмотря на простую мужицкую одежду, онъ, даже молча, производилъ впечатлѣніе человѣка интеллигентнаго и образованнаго.

-- Едва ли вы правы,-- замѣтилъ я,-- не всѣ условности дурны. Для культурнаго человѣка условность часто -- лишь способъ не оскорблять человѣка. Если я, познакомившись сегодня съ какими-нибудь двумя господами, буду съ однимъ изъ нихъ черезъ годъ въ пріятельскихъ отношеніяхъ, я скажу ему -- ты. Оставаясь же съ другимъ на -- вы, мы оба какъ бы условимся, что до такихъ отношеній мы еще не дошли, и здѣсь есть способъ для выраженія многихъ оттѣнковъ. Не сказать же человѣку прямо -- вы, дескать, мнѣ не нравитесь! Да и ваше -- ты,-- я думаю, весьма условно: вы его иначе скажете, обращаясь къ брату, къ женѣ, или обращаясь ко мнѣ...