-- И весьма дурно, если иначе скажу,-- перебилъ онъ меня,-- и не слѣдуетъ иначе говорить, тогда и условностей не будетъ... И еще дурно, извини меня, то, что ты пьешь водку: тебѣ вредно, мнѣ непріятно дышать виннымъ перегаромъ, а ямщику, можетъ быть, соблазнительно... Возвратимся, однако, къ предмету разговора. Люди придумали условности съ тѣмъ, чтобы грубости, непріемлемыя по существу, дѣлать пріемлемыми, скрывая ихъ сущность фальшивой формой, ибо если "вы мнѣ не нравитесь", ты переведешь на языкъ всѣмъ понятныхъ условностей, то вѣдь грубость останется та же, а между тѣмъ ты ее съ легкостью выскажешь. По существу же дѣла, какъ ты самъ замѣтилъ, все сводится къ тому, чтобы проводить различія между людьми въ своихъ отношеніяхъ къ нимъ. Въ этомъ все дѣло. Но это -- грѣховно и безнравственно. Итакъ,-- цѣль условностей -- грѣхъ, а средства -- фальшь и притворство. Иначе, впрочемъ, и быть не можетъ: грѣхъ съ притворствомъ -- родные братья.
Его глубокій и низкій, какой-то матовый голосъ, точно гипнотизировалъ меня... Я спросилъ:
-- Вы -- сектантъ?
-- Я -- братъ твой.
-- Но... по религіи?..
-- По религіи, а не по крови, я и говорю: я братъ твой. Ты добиваешься непремѣнно мірского отвѣта, на языкѣ условностей,-- изволь: я хочу быть христіаниномъ; вотъ мы и братья -- вѣдь и ты того же хочешь?
-- Не знаю...
Онъ замолчалъ и долго, внимательно, печально и сурово смотрѣлъ мнѣ въ глаза. Потомъ онъ слегка покраснѣлъ, точно отъ сдержаннаго гнѣва, потупился и тихо спросилъ:
-- Куда ты ѣдешь?
-- Въ имѣніе къ теткѣ...