За долгіе годы моего валанданья, моей прѣсной жизни; я пріучился жаловаться, кряхтѣть, скулить... Незамѣтнымъ образомъ я дошелъ до того, что почти всякій разговоръ сводилъ на жалобу, какъ Соломонъ сводилъ его на смерть. Но пожаловаться кому-нибудь до конца -- у меня не хватало смѣлости, не хватало душевныхъ силъ, я не могъ все высказать о Василисѣ, Устѣ, о своихъ былыхъ друзьяхъ; и потому мои жалобы бывали безпредметны, расплывчаты, тягучи: на жизнь, да на человѣка, да на міровое зло...
Ѳедору Платонычу я и вовсе не посмѣлъ жаловаться. То опредѣленное, ясное и жизненное, что чувствовалось въ немъ при первой встрѣчѣ,-- до этого не допускало, какъ бы давало понять, что на кряхтѣнье и хныканье онъ едва ли сочувственно отзовется. И я бесѣдовалъ съ нимъ о другомъ, постороннемъ, не о себѣ, и увѣренъ, что онъ обо мнѣ никого не разъ спрашивалъ. И я порой думалъ: ты, милый, чудесный, но какъ далеки тебѣ мои страданія, моя жизнь, вся цѣпь моихъ призрачныхъ годовъ, мои черныя ночи, сумрачные дни! И съ невольнымъ чувствомъ страха я ждалъ минуты, когда ясный Платонычъ случайно узнаетъ глупый хаосъ моей жизни.
И вотъ онъ однажды явился ко мнѣ на дачу... Это было весной, спустя три мѣсяца послѣ нашего знакомства. Въ первую минуту я смутился: вотъ сейчасъ обнажится моя семейная неурядица... Вѣроятно, налету, самъ того не замѣчая (онъ вообще, повидимому, не замѣчалъ своихъ наблюденій, словъ и поступковъ, т.-е. не ставилъ ихъ передъ внутреннимъ зрѣніемъ), онъ схватилъ общее впечатлѣніе моего житьишка, семьи, обстановки, моего смущенія, и все это въ ту же минуту сдѣлалось для него простымъ реальнымъ фактомъ.
-- Добраго здоровья!-- сказалъ онъ, входя и пожимая всѣмъ троимъ руку.-- Жифъ-здоровы, Борисъ Борисычъ?-- это самое главное,-- давпенько не видались,-- что не заходили?
-- Соскучились, Платонычъ?-- спросилъ я. съ привычной ироніей къ себѣ самому7.
-- Я-то? А какже! Разочекъ вспомнилъ, да вотъ нынче же, утромъ, Терлецкая Марья Станиславна спрашивала, не встрѣчали ли, говоритъ, Аксентьсва...-- вру!-- словомъ -- васъ, Борисъ Борисычъ (Платонычъ, какъ это бываетъ съ мужиками, прекрасно запоминалъ имя-отчество человѣка, но быстро забывалъ фамилію), давно-де не видала. Я, говорю, и самъ давно не видалъ. Кланялась, просила узнать, здоровы ли, чего не являетесь. Я вотъ и пришелъ... Дай ты мнѣ -- зватьто тебя какъ? Устей? Дай-ка мнѣ, Устя, водицы. Жарко.
Устя поднялась и съ суровымъ и нелюдимымъ выраженіемъ поднесла ему воду7 въ грязномъ стаканѣ. Я приказалъ взять стаканъ почище; она съ безразличнымъ видомъ подала другой, тоже грязноватый, сѣла на свое мѣсто и стала безучастно глядѣть въ окно.
-- Онъ и этотъ не чище,-- съ наивной правдивостью отмѣтилъ Платонычъ.-- Вода славная, холодная.
Медленно жуя хлѣбъ, Василиса уставилась на гостя... Вотъ-вотъ замычитъ, какъ лѣнивая корова.
-- Тутъ въ вашей сторонѣ сады, видно, хорошіе,-- обращается къ ней Платонычъ...