Она долго прожевываетъ кусокъ и, все еще жуя, произноситъ неразборчиво;
-- Ничаво...
-- Пойдемте въ садъ, Ѳедоръ Платонычъ: я поработаю, вы на травкѣ полежите.
-- Идемте, Борисъ Борисычъ, погляжу-ка я вашъ садъ.
Я работаю, Платонычъ лежитъ на травѣ и смотритъ въ небо. Я волнуюсь... Я знаю, что хотя онъ въ эту минуту думаетъ не обо мнѣ, не о томъ, что сейчасъ видѣлъ уродливую семью, но все неестественное онъ безъ усилія замѣтилъ, и мнѣ неудержимо хочется ему пожаловаться, какъ я жаловался, точно оправдываясь, всѣмъ, кто видѣлъ мою Василису, Устю...
-- Такъ-то вотъ я живу, Ѳедоръ Платонычъ...-- начинаю я нерѣшительно, по голосъ мой внезапно обрывается, и я ближе придвигаюсь лицомъ къ полотну...
Онъ приподымается на локтѣ, улыбается той своей улыбкой -- не для міра, но уже для меня одного,-- заглядываетъ мнѣ въ лицо съ неотразимой простотой и ясностью въ выраженіи и говоритъ тономъ неотразимо простымъ, убѣдительнымъ и незабываемымъ:
-- Знаю, знаю, Борисъ Борисычъ! Лисицы имѣютъ норы, и птицы небесныя -- гнѣзда, а сынъ человѣческій не имѣетъ, гдѣ преклонить голову...
...Я вздрагиваю...
Этого я не ожидалъ! Этого я не ожидалъ! Сразу, по двумъ-тремъ мелкимъ фактамъ, но ничего не значащимъ словамъ, по оборванной фразѣ, по дрожи въ голосѣ, которую я не успѣлъ подавить,-- понять всю, всю мою жизнь, съ ея страданіями, съ лукаво скрываемымъ одиночествомъ, съ ея страшной бездомностью!-- Этого я не ожидалъ...