У меня холодѣютъ ноги, начинаютъ дрожать руки, и къ горлу подступаютъ рыданія... Платонычъ уже лежитъ попрежнему и смотритъ въ небо.
-- Откуда вы это узнали?-- восклицаю я съ радостнымъ горемъ, что, наконецъ, хоть одинъ все знаетъ. Я спрашиваю, откуда онъ узналъ, какимъ путемъ постигъ мою жизнь.
-- jA какъ же! Я всю Евангелью знаю на память. Давно, правда, училъ, да вѣдь мы, дьячки, какъ учили. Я и на клиросѣ читалъ. Спросите нарочито -- все помню...
-- Да нѣтъ, я не про то!-- перебиваю я.-- Какъ вы отгадали? Какъ вы примѣнили?...
Онъ смотритъ нѣсколько удивленно, но, видимо, слегка польщенъ.
-- Да, что я вамъ скажу: въ овчинѣ, извините, вошь -- и ту найдешь. Это я такъ, не подумавъ, а вы -- ноль вниманія, вотъ и все.
----
Одно напряженное усиліе,-- и я перенесся воображеніемъ въ давно испытанное мною психическое состояніе пьянаго угара... Сердце стучитъ, въ глазахъ темнѣетъ, въ горлѣ, вотъ здѣсь, наготовѣ -- истерическое рыданіе, но покуда оно не вырвалось, я въ страстной и торопливой рѣчи знакомлю Платоныча съ моей нудной Одиссеей, боясь взглянуть на него. Онъ лежитъ молча, не шевелясь...
-- ...Ѳедоръ Платонычъ, вы счастливый человѣкъ, у васъ есть какая-то увѣренность въ законахъ жизни, посовѣтуйте мнѣ, что дѣлать? Прикажите мнѣ, ради Бога, не отказывайтесь! Я подчинюсь... У меня давно всѣ силы истощились...
-- Другъ мой, Борисъ Борисычъ, я себѣ приказать не могу, не то что другому. Вѣдь все ваше несчастіе въ томъ и состоитъ, что вы послушались внѣшняго велѣнія, не всосавъ его въ кровь, и отъ фальшиваго логическаго толчка двадцать лѣтъ по инерціи катились... А совѣтъ мой можетъ быть только общъ: пожили двадцать лѣтъ безкровной, понимаете, мыслью,-- довольно; ежели не поздно -- вступайте въ союзъ со своимъ сердцемъ. Вы, голубчикъ, не пугайтесь его порывовъ, оно у васъ застоялось, какъ добрый конь безъ дѣла, на первыхъ порахъ начнетъ дурить -- и пусть! И какъ сольется оно, золотое, съ вашей мыслью -- готово, вы спасены. Въ плѣну и птица перестанетъ пѣть.