-- И впрямь, чортъ возьми, химія! А пресловутое: усовершенствуй себя, да еще -- гляди, не противляйся -- это все химическіе законы, всякое тамъ сродство, вѣсовыя отношенія, соли-кислоты,-- а? Правда вѣдь? Мой дьячокъ сказалъ бы: царствіе небесное на поповомъ огородѣ...

А когда я отвѣчаю ему жалкой, несчастной улыбкой, въ которой и согласіе съ нимъ, и благодарность за правду, и нестерпимый стыдъ, и еще признаніе, что жизнь прошлая -- погибла, а въ будущую -- нѣтъ вѣры,-- тогда онъ спохватывается, густо краснѣетъ и, въ свободномъ порывѣ нѣжности и состраданія, протягиваетъ мнѣ обѣ руки, почти обнимаетъ меня:

-- Простите, дорогой Борисъ Борисычъ, я не къ вамъ хотѣлъ отнести свои грубыя слова, а къ той системѣ, которая и вамъ давно постыла... Я просто забылся, наговорилъ вздору... Всей душой -- простите!

-- Господи, о какомъ прощеньи вы говорите! Да не просите же, не портьте ради Бога... Двадцать лѣтъ меня усыпляли, льстили мнѣ, не снисходили до вражды, до негодованія, наводили на меня розовые лучи или тайно вздыхали о моемъ паденіи,-- дескать: подвигъ сожительства съ Василисой -- это такъ и подобаетъ ангелу, а вотъ объятія въ кухнѣ -- это намъ можно, а тебѣ зазорно... Спасибо вамъ великое за гнѣвъ, за казнь...

Потомъ я минутъ десять рыдаю. Платонычъ серьезно озабоченъ, но нимало не теряется.-- Это ничего не значитъ, нервы у васъ пошаливаютъ... Матушка моя говаривала: слезою и простуда изойдетъ.

-----

Мнѣ кажется, все, что дальше говорилъ Платонычъ, я зналъ и до него, но, какъ это бываетъ съ людьми, у которыхъ воля порченая, мнѣ необходимо было свои собственныя мысли услышать отъ совсѣмъ непохожаго на меня, твердаго и энергичнаго человѣка. И я, пожалуй, не сознавая этого, своими вопросами и противорѣчіями нарочито наводилъ Платоныча да высказываніе моихъ завѣтныхъ думъ, схороненныхъ на днѣ души, подъ наносными пластами изжитыхъ мыслей...

-----

Мы лежимъ на травѣ, смотримъ въ синеву неба и бесѣдуемъ... Если даже привычнаго лжеца поставить лицомъ не къ человѣку, но къ честному небу, какъ губка, впитывающему въ себя всѣ наши мелкія хитрости и лукавства и оставляющему человѣку его прирожденную, простую, младенческую душу,-- то и лжецъ становится правдивѣе! И, когда я лежу съ Платонычемъ, то и меня, стараго лжеца, убаюкиваетъ грустная и правдивая чистота небесной синевы, и передъ лицомъ великой безконечности мнѣ становится легче, я могу свободнѣе говорить съ Платонычемъ.

-- Я, не подумайте, Платонычъ, никогда не мнилъ себя обладателемъ истины, но мнѣ казалось, что одинъ принципъ моей жизненной морали былъ правиленъ:-- поступай съ другимъ такъ, какъ хочешь, чтобы поступали съ тобой. Что-то здѣсь отъ истины, но что-то, чувствую, есть и неладное, хотя не вижу ясно, что именно.