-- У меня, Ѳедоръ Платонычъ, когда-то, давно уже, являлось временами гордое чувство,-- говорю я помолчавъ.-- Я относился къ себѣ съ нѣкоторымъ уваженіемъ... Дѣло въ томъ, что уважать себя я могу вѣдь только за то, что отличаетъ меня отъ животнаго, за работу мысли, за незнакомыя животному чувства... Борьба же за лучшій кусокъ, половое чувство, стремленіе получше да потеплѣе устроиться въ своемъ логовищѣ -- это есть и у звѣря, и у птицы, это именно то самое, что у меня съ ними есть общаго. Вотъ поэтому я невольно, можетъ быть, и переоцѣниваю то, что отличаетъ меня отъ животнаго, скажемъ -- мой разумъ... Какъ хотите, а здѣсь что-то есть и отъ правды.

-- И даже весьма много, но, по обыкновенію вашему, нѣсколько одностороннее. Да, согласенъ, я не могу себя уважать только за то, что у меня есть чувство голода, половое чувство, совершенно справедливо. Но, во-первыхъ, у меня нѣтъ возможности отъ этихъ чувствъ избавиться, стало быть, я долженъ удовлетворять ихъ такъ, чтобы при этомъ не изуродовать своего духа. Да кромѣ того, я часто не вижу и надобности въ избавленіи отъ природныхъ инстинктовъ, къ примѣру возьмемъ хотя бы и половое чувство,-- это одно изъ тѣхъ драгоцѣнныхъ чувствъ, удовлетвореніе котораго не только не сопровождается соотвѣтственнымъ лишеніемъ для другого человѣка, но по природѣ своей несетъ удовлетвореніе и другому. Не такъ, какъ Гамлетъ говоритъ:-- одинъ смѣется -- плачь другой, но, понимаете ли, одинъ смѣется и другой радуется! Чего же вамъ лучше. Я лично почиталъ бы великимъ несчастіемъ, если бы былъ лишенъ полового чувства, откровенно вамъ говорю. Вы возразите: люди внесли много горя въ эту область, извратили ее. Но чего только люди не испакостили! Они во все рѣшительно внесли изрядно свинства и горя, электричество примѣняютъ для смертной казни, а изъ пеньки вьютъ веревки, которыми удавливаютъ другъ друга. Что же изъ этого вытекаетъ? Разсердившись на блохъ -- и рубаху въ огонь? Нѣтъ! Уничтожайте уродливости, злоупотребленія, но не тѣ области жизни, гдѣ они проявляются, а то вѣдь вы готовы выплеснуть изъ корыта и ребенка вмѣстѣ съ водой? Вѣдь этакъ вы уничтожите всю жизнь цѣликомъ, ибо какой же уголочекъ ея свободенъ отъ злоупотребленій?! Очищайте жизнь отъ пятенъ, но, глядите, не продырявьте ея тѣла. Вы далѣе спрашиваете, за что уважать себя, дескать -- голодъ, борьба, половое чувство и у звѣря есть. Есть, да не въ томъ видѣ, какъ у человѣка. Во многомъ, правда, человѣкъ все это ухудшилъ, но дѣло-то въ томъ, что нѣтъ ни единаго животнаго, которое бы и эту область удовлетворенія инстинкта въ какой-нибудь мѣрѣ улучшило. Какъ съ этимъ обстояло у отдаленнѣйшихъ предковъ, такъ оно и въ настоящую минуту, такъ будетъ и у далекихъ потомковъ. Если видъ животный и улучшается или вообще мѣняется, то слѣпо, безъ волевыхъ усилій, тоже инстинктивно. Человѣкъ же, голубчикъ вы мой, человѣкъ -- онъ въ сію область инстинкта внесъ начало прогресса, внесъ свою волю къ улучшенію, внесъ работу и свѣтъ мысли въ темную пещеру первобытнаго инстинкта! Самка спокойно ждетъ, покуда кончится смертью борьба самцовъ за обладаніе ею и спокойно же отдается уцѣлѣвшему въ присутствіи трупа побѣжденнаго, вдыхая запахъ свѣжей крови. У женщины нѣтъ этой безмятежности, она -- человѣкъ! Самка покинетъ умирающаго самца, и здоровый самецъ покинетъ больную самку, мать его дѣтенышей. Но человѣкъ, мы знаемъ, способенъ всю жизнь любить больную женщину, мать его ребенка, дышать тѣмъ, что она еще дышитъ. Животныя, сходясь, ищутъ другъ въ, другѣ инополое существо; человѣку мало противоположности пола, онъ ищетъ еще и красоту, и умъ, и изящество, и общность духа. Мы знаемъ, какъ силенъ инстинктъ самосохраненія, но рядомъ съ этимъ знаемъ, что простые матросы спасаютъ женщинъ и дѣтей на гибнущемъ суднѣ, и сами при этомъ нерѣдко погибаютъ. Родители, изъ чувства самосохраненія, забываютъ своихъ дѣтей въ горящихъ зданіяхъ, а чужіе люди лѣзутъ въ огонь и съ опасностью для жизни выносятъ оттуда забытыхъ матерями дѣтей -- вотъ вамъ границы измѣненій, которыя претерпѣлъ человѣческій инстинктъ! Мы не ангелы, что и говорить, но и не демоны и не звѣри, мы -- люди. Что бы тамъ ни говорили -- я и самъ прекрасно знаю, что жизнь зла, свирѣпа, что она являетъ примѣры ужасающей жестокости, на которую и звѣрь не способенъ,-- но все-таки человѣкъ нерѣдко проявляетъ высокое самоотверженіе и не только ради отдаленнѣйшаго идеала! И самое, быть можетъ, чудесное, что человѣкъ устроилъ,-- это регулированіе борьбы за кусокъ хлѣба. Ибо этимъ онъ показалъ, что понимаетъ, какимъ путемъ онъ можетъ возвыситься положительно до безграничной высоты!

-- Вы знаете, Борисъ Борисычъ,-- продолжалъ онъ,-- какого рода моя дѣятельность. Что же вы думаете, изъ-за чего я стараюсь,-- вѣдь не по пустому же, коли на то пошло! Вѣдь руководитъ же мною какая-то основная идея. Она же въ конечномъ счетѣ заключается вовсе не въ томъ, чтобы всѣ были равно сыты, или просто сыты, нѣтъ, эта сытость, понимаете ли, только необходимое средство для грандіозныхъ цѣлей человѣчества. Самая же цѣль въ томъ, чтобы, освободивъ свою мысль отъ хитрости, плутовства, развращающихъ изворотливыхъ плановъ: какъ бы полегче да поскорѣе стащить жирный кусокъ и дать тягу, освободивъ ее отъ позорнаго соблазна: захватить больше, чѣмъ человѣку надобно,-- открыть очищенной отъ сору человѣческой мысли свободную дорогу къ захватывающимъ тайнамъ и загадкамъ міра, къ тому, извините за громкое выраженіе, прекрасному волшебству, которое насъ окружаетъ! Подумайте только, что сдѣлаетъ въ области науки, искусства, философіи человѣкъ, освобожденный отъ роли трусливаго раба при своемъ собственномъ чревѣ! А вѣдь онъ чего только не придумалъ и въ этомъ положеніи, до какихъ же сказочныхъ границъ раздвинетъ свободная, коллективная мысль область познанія! И для достиженія этихъ перспективъ, доложу я вамъ, ничего не жалко, ниже самой жизни. Впрочемъ, до жизни дѣло еще не доходитъ, авось и не дойдетъ,-- ради краснаго словца молвилъ.

-- И вмѣсто всѣхъ этихъ длинныхъ рѣчей,-- добавляетъ онъ,-- скажу вамъ одно: человѣкъ и часа не проживетъ, не борясь съ природой, а коль скоро ему въ этомъ дѣлѣ чинятъ препятствія, онъ волей-неволей вступаетъ съ помѣхой въ борьбу,-- до чего это ясно!

Эту тираду Платонычъ произнесъ особенно весело, почти смѣясь: какъ и всѣхъ простодушныхъ людей, его живо обрадовало удачное и краткое выраженіе мысли.

-- А такіе люди, какъ я, не помѣха ли?-- спрашиваю я полушутливо.

-- Поскольку вы вѣрны себѣ -- безусловно помѣха, и съ вами надобно бороться,-- отвѣчаетъ Платонычъ совершенно серьезно. На меня это производитъ впечатлѣніе...

-----

Нѣсколько словъ о послѣдней фальши -- и довольно... Я самъ уже усталъ, перебирая въ памяти весь этотъ длительный позоръ, я не подозрѣвалъ, что такъ трудна будетъ эта возня съ бухгалтерскими книгами, и что тамъ такъ много сѣрой безтолковщины и мелкихъ однообразныхъ цифръ...

Я сдѣлалъ попытку... Зачѣмъ, къ чему была эта послѣдняя ошибка, послѣднее обнаженіе душевной пустоты?.. Да что говорить -- спастись думалъ... Вѣдь я безсознательно оттого и тянулся къ Платопычу, чтобы съ его помощью сдѣлать эту попытку...