... Буду писать спокойно, спокойно -- иначе, боюсь, не кончу.
Въ здоровыхъ условіяхъ человѣческой жизни обыкновенно происходитъ такъ, что новыя стремленія постепенно вытѣсняютъ старыя, они незамѣтно мѣняютъ свою окраску, тихо и неуклонно, день за днемъ, прозябаютъ, зрѣютъ, созрѣваютъ... Прошло пять-десять лѣтъ, глядишь -- человѣкъ рѣзко измѣнился, какъ рѣзко же измѣнился его внѣшній обликъ. А самъ-то онъ порой и не замѣчаетъ этихъ перемѣнъ.
Мнѣ нельзя было ждать, пока созрѣютъ мои новыя стремленія, ибо долгіе годы тянулось мое томленіе внутренней пустотой. Все, что со стороны казалось моимъ, было въ дѣйствительности чужимъ, постылымъ, враждебнымъ, я былъ устарѣлый и опустошенный человѣкъ и никакой постепенности въ моемъ перерожденіи не могло быть: я долженъ былъ все старое разомъ выбросить, все новое, отъ чего я двадцать лѣтъ отучался, противъ чего возставалъ -- я долженъ былъ сразу и цѣликомъ ввести въ свою жизненную практику.
И вышла, конечно, большая неестественность. Я взялся за дѣло, какъ за средство исцѣленія, безъ твердой вѣры и въ его самостоятельную нужность и въ свою пригодность для него. Я не горѣлъ огнемъ, а принималъ лекарство по чужому рецепту, примѣняя наркозъ противъ душевной боли, а въ такомъ видѣ оно уже переставало быть даже и лекарствомъ...
Не дай Богъ образованному человѣку моихъ лѣтъ стать ученикомъ на несвойственную идейную работу! Не дай Богъ бородатому человѣку попасть въ приготовительный классъ жизни -- одинъ стыдъ и ничего больше! Безъ огня говорить, безъ убѣжденія убѣждать, безъ увлеченія раздавать листки и книжки, давать искусственно подогрѣтыя объясненія, вносить разъѣдающій скептицизмъ въ юношескую страсть...
Я видѣлъ: ко мнѣ снисходятъ, порой сострадаютъ, но у всѣхъ безъ исключенія -- скрытая черта ожиданія: ну-ка, чѣмъ этотъ опытъ кончится?-- а стало быть -- скрытое, но подтачивающее недовѣріе. А я... Что-жъ, я конфузился, но я вѣдь долженъ, долженъ былъ оправдать и это ожиданіе и это недовѣріе!..
На этомъ моемъ новомъ поприщѣ люди моего возраста занимаютъ, что называется, "солидное положеніе", имъ къ лицу почетъ окружающей ихъ молодости, у нихъ есть опредѣленный, очень красивый стиль юной старости. А я, пожилой, образованный, всѣмъ знакомый непротивленецъ, началъ учить азы борьбы... Ахъ, какъ это было фальшиво, стыдно, каррикатурно и смѣшно! Главное -- мучительно смѣшно...
-----
Жалуюсь Платонычу, что мой опытъ не удается. Говорю, что больше мнѣ уже ничего не осталось испробовать. Онъ серьезно и задумчиво смотритъ мнѣ въ глаза, и впервые я подмѣчаю одну черту въ его выраженіи:-- безнадежность и жалость безнадежности... Никогда у Платоныча этого не бывало.
-- Дѣло ваше плохо, что и говорить,-- замѣчаетъ онъ; совѣта никакого не даетъ.-- Нынче вечеромъ собраніе, не придете, Борисъ Борисычъ?