-- Нѣтъ, не приду... Ѳедоръ Платонычъ, послушайте, вѣдь, казалось бы, что для меня, не дорожащаго жизнью, должно было найтись крупное дѣло на поприщѣ борьбы... Вѣдь мнѣ нечѣмъ рисковать, стало быть, я могъ бы ни передъ чѣмъ не останавливаться, то дѣлать, на что другой не рѣшится...
-- Ошибаетесь,-- перебиваетъ меня Платонычъ.-- Наше дѣло предполагаетъ большую любовь къ жизни, громадную, она вѣдь, жизнь-то, одна, да порой ничего не подѣлаешь... приходится, такъ сказать, ради жизни -- жизнь класть. Безразличіе -- это плохой строительный матеріалъ...
Онъ вдругъ замѣчаетъ дѣйствіе своихъ словъ на меня и точно спохватывается.
-- Однако, прощайте, Борисъ Борисычъ.
-- Прощайте, Платонычъ...-- онъ задерживаетъ мою руку и говоритъ, крѣпко ее пожимая:
-- Знаете, голубчикъ, сто лѣтъ человѣкъ на свѣтѣ живетъ и никому не нуженъ; глядишь -- на сто первый для большого дѣла понадобился. И этимъ годомъ всѣ сто оправданы...
-- Такъ, такъ. Можетъ быть...-- Платонычъ конфузливо краснѣетъ. Вотъ и я Платоныча заставилъ солгать... Съ полминуты мы напряженно молчимъ. Затѣмъ расходимся.
-----
-- Соломонъ! Прежде, бывало, вы меня спрашивали, почему то, да отчего это. Теперь вашъ чередъ, отвѣтьте мнѣ: почему мнѣ не удается то, что легко удается другому, который и глупѣе и трусливѣе меня?
-- Знаете, Борисъ Борисовичъ, что я вамъ скажу,-- говорятъ -- счастье отъ Бога. А я добавлю къ этимъ словамъ: несчастье отъ чорта, вотъ и все. Понимаете, мы отъ самаго рожденія попали въ скверныя руки. Вотъ вы спрашиваете про себя, то скажите и вы мнѣ: неужели я рожденъ часовымъ мастеромъ? Я рожденъ музыкантомъ, могу васъ увѣрить, у меня душа, какъ у птицы. Но, понимаете, чортъ взялъ изъ моихъ рукъ скрипку и вложилъ въ нихъ часы. Другой, правда, умѣетъ обороняться, но мы съ вами смирные. Что говорить! Хоть бы ночь настоящая, вѣчная ночь поскорѣй!