-- Отъ вашихъ словъ мнѣ плакать хочется...
-- То и плачьте, плачьте, Борисъ Борисовичъ! Но не на виду, про себя плачьте. Потому что чѣмъ вы больше станете плакать, тѣмъ они больше будутъ смѣяться. Это для нихъ веселый театръ... Эхъ, Борисъ, Борисъ! Кто тебя усѣялъ мертвыми костями? Молчи, скрывайся и таи и мысли и мечты свои!...
Все это Соломонъ выпаливаетъ залпомъ, повидимому, у него въ головѣ рои мыслей, для которыхъ его бѣдный языкъ не находитъ точнаго выраженія, и онъ цѣпляется за напоминающія ихъ отраженія... Я не знаю точно, кто это "они", и при чемъ тутъ мертвыя кости, но въ этихъ чужихъ мысляхъ я вижу тѣни его собственныхъ: и то, что онъ мнѣ сострадаетъ, и то, что нѣтъ выхода изъ нашего съ нимъ одиночества, что вообще -- дрянь дѣло. Я гляжу на Соломона: онъ уже посѣдѣлъ и постарѣлъ на моихъ почти глазахъ, и отъ этого, и еще, можетъ быть, отъ предчувствія, что все равно Соломонъ заговоритъ о смерти, и оттого еще, что я вижу его въ послѣдній разъ -- я говорю:
-- Ничего больше не остается намъ, какъ умереть.
-- И это не поможетъ!-- восклицаетъ онъ съ внезапной экспрессіей печали.-- Мы и помремъ такъ же скверно, какъ жили. Когда, понимаете, все у насъ отъ чорта. У меня одинъ заказчикъ есть, торговецъ, вообще изъ купеческаго быта, то когда я начинаю объяснять ему мое положеніе, такъ онъ правильно говоритъ:-- у тебя, Соломонъ, душа съ червоточиной... И что это за наказаніе, откуда оно,-- не пойму! Можетъ быть, то, что мы съ вами, какъ говорится, восьмидесятые люди, т.-е. изъ реакціи,-- я не знаю. По все у насъ выходитъ наоборотъ, такое тяжелое и непріятное. Другіе вѣдь работаютъ, умираютъ за свободу,-- завидуешь! И вѣдь жизни своей не жалко, но -- не выходитъ и конецъ! Какъ говорится,-- я просіялъ бы и погасъ,-- но тутъ, какъ головешка въ самоварѣ, коптитъ и воняетъ, а толку нѣту, и мнѣ объ этомъ больно говорить, повѣрьте...
-- Такъ за чѣмъ же дѣло стало!-- почти кричу я на Соломона.-- Если этого не избѣгнешь, если это на насъ проклятіе, тогда надо умереть, и пусть все идетъ къ чорту!
-- Но неужели вы думаете, что нашъ братъ не умираетъ отъ того, что любитъ жизнь? Ничего подобнаго! Онъ отъ того живетъ, что ненавидитъ смерть, она ему противна... длинные черви, и полный ротъ земли... и вонь... Понимаете, жизнь насъ ненавидитъ, а смерть мы ненавидимъ, но кто сильнѣе ненавидитъ,-- это вопросъ. Вотъ, когда жизнь сдѣлается еще противнѣе скверной смерти, тогда и помремъ. Что вы думаете?-- это очень просто...
-- И чего это вамъ не удается жизнь?-- заговариваетъ Соломонъ послѣ нѣкотораго молчанія. Онъ мраченъ, но все-таки сдержанно-участливо заглядываетъ мнѣ въ глаза.-- Ну, я,-- другое дѣло, я еврей, значитъ, вродѣ, какъ ненормальный человѣкъ...
-- Ну да, ненормальный,-- отвѣчаетъ онъ на мое недоумѣніе.-- Мы все это... эту инквизицію... терпимъ и живемъ, значитъ, мы не настоящіе люди, а ненормальные, это фактъ. Намъ слѣдовало бы или погибнуть или добиться другой жизни... Но это длинная исторія, и не будемъ касаться... ни слова, о, другой мой... Только чего вы, чего вамъ не хватало? Отчего у васъ горькая доля?...
-- Не знаю, Соломонъ... Вы говорите -- червоточина...