Сентябрь. Пріѣхавъ въ Малыковку, нашелъ оную въ крайнемъ безпокойствѣ по причинѣ въ ней причиненныхъ злодѣями бѣдствій. Когда онъ, будучи въ Шафгаузенѣ, получилъ отъ егеря извѣстіе, что по завладѣніи Саратова отряжена толпа его сыскивать и уже приближалась, то онъ послалъ повелѣніе въ Малыковку къ бывшему тамъ экономическому казначею Тишину, дворцовому управителю Шишковскому и къ унтеръ-офицеру саратовскихъ артиллерійскихъ ротъ съ 20-ю фузелерами, бывшими у него на краулѣ, чтобъ они, поелику уже Саратовъ злодѣями занятъ и могутъ они свободно напасть и на Малыковку, то чтобъ помянутые чиновники и унтеръ-офицеръ старались спасти дворцовую и экономическую казну и его секретныя бумаги: удалясь на какой-либо на Волгѣ близъ находящійся островокъ, окопались и засѣли тамъ, а въ случаѣ нападенія, оборонялись бы до прихода нашихъ войскъ. Они точно то исполнили, взявъ съ собою женъ и именитыхъ надежныхъ поселянъ; дѣтей же своихъ малолѣтныхъ экономическая казначейша Тиниша, -- опасаясь, что они будутъ въ сокрытія на островѣ плакать и злодѣи услышатъ, -- нарядя въ крестьянскія замаранныя рубашенки, оставила съ ихъ кормилицею и нянькою у надежныхъ крестьянъ. На другой день рано, пріѣхавъ изъ разбойниковъ двое, объявили, что они изъ арміи Батюшки; народъ вмигъ сбѣжался, принялъ ихъ съ радостію, и они такъ напились, что легли близъ кружала въ растяжку. Обыватели поставили вкругъ ихъ краулъ, и ночь прошла въ глубокой тишинѣ и спокойствіи. Г-жа Тишина скучилась по дѣтяхъ, и по великому въ селѣ безмолвію подумала, что въ ономъ изъ непріятелей никого нѣтъ; уговорила мужа на утренней зарѣ съѣздить и посмотрѣть дѣтей. Сѣли въ лодку, заклались травою и съ помощію двухъ гребцовъ и кормщика благополучно пристали къ берегу. Тутъ кормщикъ измѣня сказалъ о нихъ злодѣямъ, едва съ похмѣлья проснувшимся. Они тотчасъ схватили мужа и жену, мучили и, неистово наругавшись надъ нею, допросились о дѣтяхъ, которыхъ едва сыскали и принесли, то схватя за ноги, размозжили объ уголъ головы младенцевъ; казначея и казначейшу {Въ Р. Б. "и казначейшу" пропущено.}, раздѣвъ, повѣсили на мачтахъ и потомъ, разстрѣлявъ, уѣхали. А какъ послѣ того никакихъ скопищъ злодѣйскихъ въ Малыковку не пріѣзжало, то унтеръ-офицеръ съ солдатами изъ засады выѣхали, казну и письменныя дѣла уложили въ свои мѣста. Но какъ слышно стало, что Державинъ отъ Голицына идетъ съ командою, то обыватели, чувствуя свою вину, что двумъ пьянымъ бездѣлышкамъ учинили предательство, схватили тѣхъ варваровъ, которые погубили съ семействомъ Тишина, посадили подъ краулъ. Державинъ не медля учинилъ имъ допросъ и нашелъ, что 4 человѣка главные были изъ измѣнниковъ, изъ коихъ одинъ укрылся; то остальныхъ, по данной ему отъ генералитета власти, опредѣлилъ на смерть; а чтобъ больше устрашить колеблющуюся чернь и привесть въ повиновеніе, приказалъ на другой день въ назначенномъ часу всѣмъ обывателямъ, мужескому и женскому полу, выходить на лежащую близь самаго села Соколову гору; священнослужителямъ отъ всѣхъ церквей, которыхъ было семь, облачиться въ ризы; на злодѣевъ, приговоренныхъ къ смерти, надѣть саваны. Заряженную пушку картечами и фузелеровъ 20 человѣкъ при унтеръ-офицерѣ поставилъ задомъ къ крутому берегу Волги, на который взойти было трудно. Гусарамъ приказалъ съ обнаженными саблями разъѣзжать около селенія и не пускать никого изъ онаго, съ приказаніемъ, кто будетъ бѣжать, тѣхъ не щадя рубить. Учредя такимъ образомъ, повелъ съ зажженными свѣчами и съ колокольнымъ звономъ чрезъ все село преступниковъ на мѣсто казни. Сіе такъ сбѣжавшійся народъ со всего села и изъ окружныхъ деревень устрашило, что хотя было ихъ нѣсколько тысячъ, но такая была тишина, что не смѣлъ никто рта разинуть. Симъ воспользуясь, сказанныхъ, главнѣйшихъ злодѣевъ, прочтя приговоръ, приказалъ повѣсить, а 200 человѣкъ бывшихъ на иргизскомъ краулѣ, которые его хотѣли поймавъ отвести къ Пугачеву, пересѣчь плетьми. Сіе все совершали, и самую должность палачей, не иные кто, какъ тѣ же поселяне, которые были обвиняемы въ измѣнѣ. Державинъ только расхаживалъ между ими и причитывалъ, чтобъ они впредь вѣрны были Государынѣ, которой присягали. Народъ весь, ставши на колѣни, кричалъ: "виноваты" и "ради служить вѣрою и правдою" {Эти-то обстоятельства, нѣсколько иначе разсказанныя сенаторомъ Барановымъ, такъ записаны съ его словъ Пушкинымъ въ замѣткѣ, не вошедшей въ Исторію Пугач. бунта: "Державинъ, приближаясь къ одному селу близъ Малыковки съ двумя казаками, узналъ, что множество народу собралось и намѣрено идти къ Пугачеву. Онъ пріѣхалъ прямо къ сборной избѣ и требовалъ отъ писаря Злобина (впослѣдствіи богача) изъясненія, зачѣмъ собрался народъ и но чьему приказанію. Начальники выступили и объявшій, что идутъ соединяться съ Государемъ Петромъ Ѳедоровичемъ, и начали-было наступать на Державина. Онъ велѣлъ двухъ повѣсить, а народу велѣлъ принести плетей и всю деревню пересѣкъ. Сборище разбѣжалось. Державинъ увѣрилъ, что за нимъ идутъ три полка.-- И. И. Дмитріевъ увѣрялъ, что Державинъ повѣсилъ сихъ двухъ мужиковъ болѣе изъ поэтическаго любопытства, нежели изъ настоящей необходимости" (Приложенія къ сочиненіямъ А. С. Пушкина. Спб. 1860, стр. 154).}.
Тогда же приказано было до 1000 человѣкъ конныхъ вооруженныхъ набрать ратниковъ и 100 телѣгъ съ провіантомъ. Въ одни сутки все то исполнено: 700 исправныхъ конниковъ явились передъ нимъ съ сказаннымъ обозомъ изъ 100 телѣгъ. Съ симъ отрядомъ, -- по извѣстіямъ, что Киргизъ-кайсаки въ разныхъ мѣстахъ чинятъ нападенія на колоніи и разоряютъ ихъ до основанія, такъ что не успѣешь обратиться въ одну сторону, уже слышишь совершающіяся бѣдствія въ другой, -- 1-го числа сего мѣсяца, переправясь чрезъ Волгу, учинилъ онъ распоряженіе: I) Отобравъ 200 человѣкъ, раздѣлилъ ихъ на 4 форпоста, поставилъ на 100 верстахъ, отъ Шафгаузена до Екатеринштадта {Екатеринштадтъ, иначе Баронская, главная изъ Сараховскихъ колоній, нынѣ въ Самарской губ., Николаевскомъ у.} по 50 человѣкъ на каждомъ, подчинивъ коммиссарамъ колоній, съ таковымъ приказаніемъ, чтобъ они въ каждой колоніи, собравъ колонистовъ, могущихъ какимъ ни есть оружіемъ обороняться, учредили напереди ихъ на пригоркахъ маяки съ краульными посмѣнно день и ночь, человѣка но 3, и коль скоро гдѣ завидятся на степи Киргизцы, то чтобы къ тому маяку, который зажженъ, сбирались съ той и другой стороны по.50-й человѣкъ помянутыхъ вооруженныхъ крестьянъ и колонистовъ, сколько гдѣ собрано будетъ; а какъ таковымъ распоряженіемъ могло составляться на каждомъ Форпостѣ до 200 человѣкъ вооруженныхъ людей, то и учинились колоніи на луговой сторонѣ Волги защищены безопаснымъ кордономъ {См. Т.Ѵ, No 209.}. II) Поелику отъ Волги къ Яику, куды ему въ погоню за Киргизцами слѣдовать надлежало, лежитъ степь ровная, съ небольшими въ иныхъ только мѣстахъ наволоками или пригорками, то отъ незапнаго нападенія непривычные къ строю крестьяне, чтобъ не пришли въ замѣшательство и робость, то изъ ста телѣгъ съ провіантомъ построилъ онъ вагенбургъ, въ средину коего поставилъ 100 человѣкъ съ долгими пиками, а 400 остальныхъ, раздѣля на два эскадрона и разочтя на плутонги, изъ гусаръ назначилъ между ими офицеровъ и унтеръ-офицеровъ; поставилъ на флигеляхъ въ передней шеренгѣ пушку, подъ прикрытіемъ 20-й aузелеръ, составилъ свою армію и пошелъ прямо чрезъ степь къ Узенямъ, по сакмѣ или дорогѣ, пробитой прошедшими съ плѣномъ Киргизцами. Маршируя въ такомъ порядкѣ всѣмъ вагенбургомъ и имѣя по aлигелямъ конницу, около недѣли, усмотрѣли передовые или aланкеры въ долинѣ, на вершинахъ малой рѣки Карамана, ополченныхъ непріятелей великую толпу, которая съ плѣнными людьми и съ великимъ множествомъ у колонистовъ и иргизскихъ поселянъ отогнаннымъ скотомъ казалась страшною громадою; но коль скоро съ наволока показались передней шеренги красные мундиры, а съ боковъ во фланги сей толпѣ стала заѣзжать конная рать подъ предводительствомъ гусаръ, то варвары дрогнули и, ударясь въ бѣгство во всѣ стороны, оставили плѣнъ. Переколото однако на 93 мѣстѣ ихъ 50, взято въ плѣмъ 5 человѣкъ, въ томъ числѣ два молодыхъ султана или султанскихъ дѣтей; колонистовъ отбито обоего пола 800, прочихъ русскихъ поселянъ съ 700, всего около 1500, да скота нѣсколько тысячъ. Разбойниковъ толпа была не малая, по увѣренію плѣнныхъ -- около 2,000 человѣкъ. За сей подвигъ получилъ Державинъ отъ князя Голицына, его въ сію экспедицію отрядить согласившагося, благодарный ордеръ слѣдующаго содержанія {Выписать его изъ книги подлинникомъ (Примѣчаніе Державина).-- См. Т. V, No 223. Въ подлинной тетради Записокъ соотвѣтствующая этому мѣсту страница (1253) написана поперекъ блѣдныхъ строчекъ письма къ Державину отъ 8 марта 1812 года. Это даетъ возможность судить о времени составленія рукописи. Въ означенномъ письмѣ членъ Бесѣды Валеріанъ Олинъ (см. выше стр. 299) пишетъ о раздачѣ билетовъ на одно изъ собраній этого общества.}.
По учиненіи сего не могъ онъ глубже въ степь простираться за остальными плѣнниками, которыхъ увезли Киргизцы до 200 человѣкъ, потому что тѣ, которые отбиты, были такъ изнурены и умучены, что его слишкомъ обременяли; а паче, что какъ ихъ должно было всѣхъ кормить, то и запасъ сильно истощился, а потому, довольствуясь симъ успѣхомъ, пошелъ на ближайшую колонію, Тонкошуровкою {О колоніи Тонкошуровкѣ или Маріэнталь см. Т. V, стр. 196. Въ Р. Б. названіе этой колоніи означено неправильно.} называемую, гдѣ и отдалъ весь плѣнъ съ имуществомъ и со скотомъ на руки крейсъ-коммиссару, польской службы подполковнику Григорію Гогелю; а опекунской конторѣ далъ знать о дальнѣйшемъ объ ономъ попеченіи и получилъ отъ нея въ принятіи плѣнныхъ и скота квитанцію {Впослѣдствіи контора выразила Державину за освобожденіе колонистовъ свою признательность; см. Т. V, No 278.}.
Послѣ сего съ нѣкоторою частію вооруженныхъ крестьянъ, которыхъ у него въ семъ походѣ и всего было 500, учинилъ прикрытія въ нужныхъ мѣстахъ колоніямъ и, возстановя въ нихъ прежній порядокъ, хотѣлъ-было еще идти для поисковъ хищническихъ киргизскихъ партій и отнять у нихъ оставшихся еще нѣсколько колонистовъ, которыхъ они, въ первыхъ набѣгахъ схватя, увезли въ свои кочевьи; но будучи какъ ордеромъ генерала князя Голицына, такъ и чрезъ яицкаго старшину маіора Бородина {Извѣстнаго Мартемьяна Михайловича Бородина, оставшагося вѣрнымъ правительству. Въ рукописи послѣ имени "Бородина" рукою писаря ясно написано "Трубчевскимъ комендантомъ", что естественно перешло и въ текстъ Р. Б.; по эти слова здѣсь не имѣютъ смысла: Трубчевскъ -- городъ Орловской губерніи, и тамошній комендантъ не могъ извѣщать Державина, бывшаго за Волгой, о движеніяхъ Пугачева, особенно при посредствѣ Мартемьяна Бородина. Въ собственноручной тетради первоначальнаго журнала, къ которой мы обратились за объясненіемъ, сомнительныя два слова написаны самымъ поспѣшнымъ почеркомъ надъ строкою; очевидно, что писарь разобралъ ихъ по-своему, а Державинъ, пересматривая копію старой редакціи, не замѣтилъ или забылъ поправить нелѣпую вставку. Вмѣсто: "трубчевскимъ комендантомъ" мы читаемъ въ автографѣ: "прибывшаго ко мнѣ", но для Записокъ, по примѣру самого Державина, замѣняемъ 1-е лицо 3-мъ. Наше чтеніе согласно съ тѣмъ обстоятельствомъ, что князь Голицынъ 8-го сентября послалъ къ Державину ордеръ для доставленія Бородину съ нарочнымъ, а на другой день Державинъ писалъ въ Саратовъ: "Яицкій старшина г. маіоръ Мартемьянъ Бородинъ съ командою своею пошелъ для поиску Пугачева на Узени" (Т. V, NoNo 229 и 231).}, прибывшаго къ нему (Державину), увѣдомленъ, что Пугачевъ, по разбитіи его подъ Чернымъ Яромъ Михельсономъ, бросился на луговую сторону Волги и пробирается на Узень, коего онъ съ своею командою посланъ преслѣдовать; для того, когда Державинъ не имѣлъ еще извѣстія, что князь съ своимъ деташаментомъ пришелъ на Иргизъ, то, чтобъ занять сей проходъ, учредивъ, какъ выше сказано, въ пристойныхъ мѣстахъ по колоніямъ посты, отправился на рѣку оную; а тамъ и нашелъ сего генерала. Поелику же наступило самое то время, гдѣ ему Державину надлежало исправлять порученную ему г. Бибиковымъ коммиссію, потому что Пугачевъ находился безсильнымъ и въ самыхъ тѣхъ областяхъ, которыя наблюденію Державина ввѣрены, то и не нашелъ онъ другаго средства, какъ выбравъ понадежнѣе изъ бывшихъ съ нимъ вооруженныхъ малыковскихъ крестьянъ сто человѣкъ, взявъ у нихъ женъ и дѣтей для вѣрности въ залогъ, обѣщавъ награжденіе и давъ самымъ дѣломъ каждому по пяти рублей, послалъ подъ тѣмъ видомъ, что якобы ѣздятъ они за Киргизцами, а въ самомъ дѣлѣ, если можно будетъ, присоединясь къ злодѣйской скитающейся толпѣ, поймать самозванца. Сіе его предпріятіе апробовалъ и князь Голицынъ {См. Т. V, No 192.}. Крестьяне наряжены {Вотъ послѣднее мѣсто изъ первоначальнаго журнала, удержанное Державинымъ, хотя и съ измѣненіями, въ Запискахъ. Все, что слѣдуетъ далѣе, писано имъ уже совершенно вновь, такъ же какъ и начало разсказа за сентябрь мѣсяцъ до словъ: "По учиненіи сего не могъ онъ глубже въ степь простираться" (см. здѣсь стр. 503-507). Такимъ образомъ первоначальный журналъ, послѣ означеннаго мѣста, содержитъ еще лишь нѣсколько строкъ и кончается повѣствованіемъ о задержаніи Мельникова, сходнымъ съ тѣмъ, что изложено въ Запискахъ (см. здѣсь стр. 510), но болѣе краткимъ: "Когда жъ сей генералъ (т. е. князь Голицынъ) подвигался по Иргизу ближе къ Яику, то я, прикрывая стези его, занималъ своимъ примѣчаніемъ пространство до Волги намъ оставляемое. Почему и разосланы были по степи всюду подзорщики, которые на другой день послѣ раздѣленія меня съ деташаментомъ сего генерала и представили мнѣ одного злодѣя, прозваніемъ Мельникова, бывшаго у Пугачева полковникомъ. Онъ объявилъ мнѣ, что сей извергъ сообщниками его пойманъ и повезенъ въ Яицкій городокъ и что мой посланный отрядъ опоздалъ двумя днями встрѣтить его. О семъ репортами донесъ я генераламъ, его сіятельству Голицыну и его превосходительству Потемкину, и самъ однако пребылъ въ осторожности, покуда отъ вышепомянутыхъ посланныхъ моихъ не получилъ еще множество съ тѣмъ же увѣреніемъ злодѣевъ въ мои руки". Такъ кончается первоначальный журналъ производству коммиссіии Державина. - Объ этихъ самыхъ обстоятельствахъ упоминаетъ въ своихъ запискахъ и Руничъ, разсказывая что пять копейщиковъ Державина захватили въ степи саратовскаго казака Уфимцова и одного покровскаго малороссіянина, бѣжавшихъ на Иргизъ и сообщившихъ имъ вѣсть о поимкѣ Пугачева ( Русск. Старина 1870, No 10, стр. 344 и сл.).}; но дабы придать болѣе отряду важности и впереннымъ въ мысли ихъ ужасомъ отвратить отъ малѣйшаго покушенія къ измѣнѣ, приказалъ онъ собраться имъ въ полночь въ лѣсу, на назначенномъ мѣстѣ, гдѣ, поставя ихъ вкругъ священника съ Евангеліемъ на налоѣ, привелъ къ присягѣ, и повѣсилъ изъ тѣхъ убійцъ казначея Тишина, который укрылся-было отъ казни, надъ прочими свершенной въ Малыковкѣ {Этого убійцу звали Борисёнкомъ; см. Т. Ѵ, стр. 201.}; далъ наставленіе, чтобъ они живаго или мертваго привезли къ нему Пугачева, за что они всѣ единогласно взялись и въ томъ присягали. По окончаніи сего обряда они тотчасъ отправились въ степь подъ начальствомъ одного выбраннаго изъ нихъ же старшины {Здѣсь въ рукописи прибавлено между скобками: "Оставитъ мѣсто на имя". Оно нигдѣ не означено.}. Между тѣмъ князь съ своимъ деташаментомъ пошелъ отъ Иргиза ближе къ Яицкой крѣпости, а Державинъ съ остальными крестьянами на сей рѣкѣ остался.
Нѣсколько дней спустя, возвратился отрядъ его и привезъ съ собою заводскаго служителя Мельникова, бывшаго въ толпѣ злодѣйской полковникомъ, находившагося при Пугачевѣ {Ср. Т. Ѵ, стр. 290.}. Сей въ допросѣ показалъ, что убѣжалъ отъ него, когда его сообщникъ Твороговъ и прочіе на ночлегѣ при рѣчкахъ Узеняхъ схватили и увезли въ Яицкій городъ къ находящемуся тамъ въ Секретной Коммиссій гвардіи офицеру Маврину {См. Т. Ѵ, стр. 95.}; что посланные крестьяне днемъ только однимъ не поспѣли къ тому ночлегу, такъ что разведенный на немъ огонь еще совсѣмъ не погасъ и нѣсколько головней курилось. Державинъ въ тотъ же часъ отправилъ его подъ крѣпкимъ крауломъ къ Голицыну, яко близъ его находящемуся военному генералу, и донесъ также о поимкѣ самозванца въ Казань генералу Потемкину; самъ же на нѣсколько дней остался на мѣстѣ, пока не получилъ отъ разныхъ отъ него повсюду разосланныхъ лазутчиковъ подтвердительныхъ о томъ же извѣстій. Князь Голицынъ, разспрося присланнаго отъ Державина бродягу Мельникова, послалъ тогда же съ симъ радостнымъ извѣстіемъ о поимкѣ самозванца подполковника Пушкина въ Пензу къ находившемуся тамъ, принявшему тогда полную команду надъ всѣми войсками, посланными на истребленіе бунта, къ генералъ-аншефу графу Петру Ивановичу Панину {Указъ о назначеніи гр. Панина главнокомандующимъ подписанъ 29 іюля 1774 года въ Петергофѣ. О его дѣятельности въ этомъ качествѣ см. наши "Матеріалы" въ Зап. Ак. Наукъ, т. III, No 4, также статьи Д. Г. Анучина: "Графъ Панинъ, усмиритель пугачевщины" въ Русскомъ Вѣстникѣ 1869, NoNo 3--6.}. Сей Пушкинъ, по повелѣнію князя, просилъ Державина сказать ему чистосердечно, не далъ ли онъ о сей поимкѣ злодѣя извѣстія ему главнокомандующему прежде его, или кому другому изъ генераловъ. Державинъ сказалъ, что онъ репортовалъ только тѣхъ, кого должно по командѣ; а именно: но воинской -- его Голицына, а по секретной -- генерала Потемкина, предоставляя къ главному начальству дать свѣдѣніе имъ самимъ: чѣмъ и былъ онъ доволенъ, полагая, что посланный къ Потемкину курьеръ въ Казань, сдѣлавъ крюкъ нѣсколько сотъ верстъ направо, не могъ достигнуть прежде въ Петербургъ, чѣмъ прямою дорогою чрезъ Пензу отъ графа Панина; но какъ Державинъ, пославъ своего курьера въ Казань чрезъ Сызрань, написалъ въ его подорожной, для ободренія селеній, пребывавшихъ отъ возмущенія въ ужасѣ по дорогѣ лежащихъ, то сызранскій воевода, увидя толь благопріятное извѣстіе, увѣдомилъ о томъ наскоро графа Петра Ивановича, и какъ сіе увѣдомленіе дошло до графа прежде привезеннаго подполковникомъ Пушкинымъ, то и встала на Державина буря. Таковое спутанное обстоятельство раздражило чрезмѣрно честолюбиваго военноначальника. Графъ Панинъ подумалъ, что въ угожденіе Потемкину, которому сродственникъ былъ князь Потемкинъ, тогдашній любимецъ Императрицы, съ умыслу умедлено донесеніе, и тѣмъ главное начальство его презрѣно и доставлена честь перваго извѣстія о поимкѣ злодѣя имъ Потемкину, а не ему, какъ по порядку службы слѣдовало. Хотя посланный изъ Казани отъ генерала Потемкина курьеромъ маіоръ Бушуевъ, пріѣхалъ въ Петербургъ послѣ отправленнаго отъ Папина изъ Пензы князя Лобанова-Ростовскаго, но доколѣ сего впослѣдствіи не объяснилось, то графъ Панинъ пребывалъ въ чрезвычайномъ на Державина бѣшенствѣ, и въ пылу своего гнѣва, придравшись къ безпорядкамъ саратовскимъ, почитая виновника имъ Державина, требовалъ отъ него, чрезъ генерала Мансурова, отъ 27-го сентября отвѣта {См. Т. V, No 251. Ордеръ гр. Панина послѣдовалъ ранѣе 27 сентября, какъ видно и изъ No 247, въ которомъ кн. Голицынъ уже отъ 23 сентября писалъ Державину о томъ же. Г. Анучинъ полагаетъ, будто запросъ гр. Панина Державину былъ отправленъ до поимки Пугачева (Р. Вѣств. 1869, No 6, стр. 379).}: какимъ образомъ не случился онъ быть, при нападеніи на Саратовъ, какъ на постѣ его, гдѣ съ командою пребываніе его требовалось? когда, за сколько времени отъ того нападенія, и куды отлучался? Хотя вмѣсто наградъ за ревностную службу, таковое повелѣніе было крайне обидно; но отвѣчать было на оное не трудно, потому что у него Державина не было никакихъ военныхъ людей подъ командою, и отлучился онъ изъ Саратова предъ нападеніемъ злодѣевъ не по собственному своему желанію и не по трусости, но по обстоятельствамъ выше описаннымъ и не туды, куды прочіе военные начальники, Бошнякъ, Семанжъ {Въ Р. Б. "Семанжъ" пропущено. Объ удаленіи этихъ лицъ изъ Саратова см. Т. V, стр. 252, прим. 3.} и прочіе, по способности плыть внизъ Волгою рѣкою въ Царицынъ на судахъ, убѣжали подъ защиту того города коменданта Цыплетева {Въ Р. Б. "Цвиленева".}; но въ мятущіяся внутреннія селенія, дабы распустить собранныхъ тамъ имъ крестьянъ, могущихъ усилить толпы злодѣйскія и оборонить, если можно будетъ, колоніи, что имъ, какъ выше видно, удачно и исполнено. А какъ таковой рапортъ или отвѣтъ, отъ 5-го числа октября 1774 года посланный, по пылкому свойству Державина былъ довольно смѣлъ и неуступчивъ, такъ что онъ, надѣяся на правоту свою, требовалъ суда {См. Т. V, No 256.}: то и получилъ отъ него графа Панина отъ 12-го числа того же мѣсяца пространный и весьма велерѣчивый ордеръ, которымъ онъ хотя показывалъ свое неудовольствіе и насмѣхался, что не имъ Державинымъ Пугачевъ пойманъ; однако наконецъ заключилъ точно сими словами: "Впрочемъ будьте увѣрены, что все сіе изъ меня извлекло усердіе къ людямъ, имеющимъ природныя дарованія, какими васъ Творецъ вселенной наградилъ, по истинному желанію обращать ихъ въ прямую пользу служенія владѣющей нашей великой Государынѣ и отечеству и по той искренности, съ которою я пребыть желаю, какъ и теперь съ почтеніемъ есмь вашего благородія вѣрный слуга графъ Петръ Панинъ." {Тамъ же No 264. Копію съ этой бумаги графъ Панинъ представилъ Императрицѣ. Ея отзывъ напечатанъ нами въ Т. V, стр. 253, примѣч. 5. Объ отношеніяхъ Державина къ графу Панину и настоящихъ причинахъ гоненія, которому первый подвергся, см. наши статьи: "Дѣятельность и переписка Державина во время пугачевскаго бунта" въ Уч. Запискахъ Втораго Отд., кн. VI, и "Державинъ и графъ Петръ Панинъ" въ СПб. Вѣдом. 1863, No 210.} Сей ордеръ, частію грозный и частію снисходительный, внушилъ желаніе молодому, чувствительному къ чести офицеру ѣхать къ графу самому и, лично съ нимъ объяснившись, разсѣять и малѣйшее въ немъ невыгодное о себѣ заключеніе; а какъ онъ имѣлъ уже повелѣніе отъ непосредственнаго своего по Секретной Коммиссіи начальника, генерала Потемкина, ѣхать въ Казань, то и употребилъ сей случай къ исполненію своего намѣренія, хотя могъ и миновать Синбирскъ, въ которомъ тогда графъ Панинъ находился.
Подъѣзжая къ сему городу рано поутру, при выѣздѣ изъ подгородныхъ слободъ, встрѣтилъ сего пышнаго генерала, съ великимъ поѣздомъ ѣдущаго на охоту... Поелику же онъ, по осеннему холодному времени, сверхъ мундира былъ въ простомъ тулупѣ, то и не хотѣлъ въ семъ безпорядкѣ ему показаться: уклонился съ дороги и, по минованіи свиты, пріѣхалъ въ Синбирскъ. Тамъ нашелъ князя Голицына, который чрезвычайно удивился, увидя, что маленькій офицеръ пріѣхалъ самъ собою, такъ сказать, на вольную страсть, къ раздраженному, гордому и полномочному начальнику. "Какъ", спросилъ онъ: "вы здѣсь, зачѣмъ?" {Князь П. М. Голицынъ былъ неизмѣнно расположенъ къ Державину: письмомъ отъ 15-го октября онъ предупредилъ его о "раздраженіи" графа Панина, прибавляя: "будучи исполненъ искреннимъ моимъ къ вамъ доброжелательствомъ, изыскиваю всѣ удобь-возможныя средства къ утоленію графскаго гнѣва". См. Т. V, NoNo 265 и 268.} Державинъ отвѣчалъ, что ѣдетъ въ Казань по предписанію Потемкина, но разсудилъ главнокомандующему засвидѣтельствовать свое почтеніе. "Да знаете ли вы", возразилъ князь, "что онъ недѣли съ двѣ публично за столомъ болѣе не говоритъ ничего, какъ дожидаетъ отъ Государыни повелѣнія повѣсить васъ вмѣстѣ съ Пугачевымъ?" Державинъ отвѣчалъ: ежели онъ виноватъ, то отъ гнѣва царскаго нигдѣ уйти не можетъ. "Хорошо," сказалъ князь: "но я, васъ любя, не совѣтую къ нему являться, а поѣзжайте въ Казань къ Потемкину и ищите его покровительства". -- "Нѣтъ, я хочу видѣть графа", отвѣтствовалъ Державинъ.-- Въ продолженіе таковыхъ и прочихъ разговоровъ наступилъ вечеръ, и скоро сказали, что графъ съ охоты пріѣхалъ. Пошли въ главную квартиру. Державинъ, вошедши въ комнату, подошелъ къ графу и объявилъ, кто онъ таковъ и что, проѣзжая мимо по предписанію генерала Потемкина, заѣхалъ къ его сіятельству засвидѣтельствовать его почтеніе. Графъ, ничего другаго не говоря, спросилъ гордо: видѣлъ ли онъ Пугачева? Державинъ съ почтеніемъ: "Видѣлъ на конѣ подъ Петровскимъ." {См. выше стр. 497.} Графъ, отворотясь къ Михельсону: "Прикажи привесть Емельку." Чрезъ нѣсколько минутъ представленъ самозванецъ въ тяжкихъ оковахъ по рукамъ и по ногамъ, въ замаcленномъ, поношенномъ, скверномъ широкомъ тулупѣ. Лишь пришелъ, то и всталъ предъ графомъ на колѣни. Лицомъ онъ былъ кругловатъ, волосы и борода окомелкомъ, черные, склоченные; росту средняго, глаза большіе, черные на соловомъ глазурѣ, какъ на бѣльмахъ. Отроду 35 или 40 лѣтъ {Пугачеву, по собственному его показанію, было тогда 32 года (см. Допросы его въ Чтеніяхъ Общ. Ист. и Д., 1859, No 2). [П. Б.]}. Графъ спросилъ: "Здоровъ ли Емелька?" -- "Ночей не сплю, все плачу, батюшка, ваше графское сіятельство".-- "Надѣйся на милосердіе Государыни", и съ симъ словомъ приказалъ его отвести обратно туды, гдѣ содержался { Примѣчаніе Державина. Сказываютъ, при первомъ свиданіи, какъ представленъ онъ былъ сему главному военачальнику въ семъ же городѣ, привезенный съ Лику въ клѣткѣ генераломъ Суворовымъ, то когда графъ надменно спросилъ: какъ онъ смѣлъ поднять оружіе противъ его? -- "Что дѣлать, ваше сіятельство, когда ужъ воевалъ противъ Государыни!" Графъ не вытерпѣлъ и вырвалъ у него нѣсколько волосовъ изъ бороды.
Справедливость этого преданія, которое нѣсколько иначе разсказано и Пушкинымъ (Ист. П. б., гл. VIII), подтверждается письмомъ самого графа Панина къ князю М. H. Волконскому отъ 2 октября 1774 г., изъ Симбирска. "Онъ" (государственный злодѣй), пишетъ главнокомандующій, "уже сегодня здѣсь дошелъ до моихъ рукъ, на площади скованный предъ всѣмъ народомъ, и въ моихъ покояхъ предъ всѣмъ собраніемъ велегласно признавался и каялся въ своемъ злодѣяніи, отвѣдавъ тутъ отъ моей распалившейся крови на его произведенныя злодѣянія нѣсколько моихъ пощечинъ, отъ которыхъ изъ своего гордаго виду тотчасъ низвергся въ порабощеніе" (Изъ бумагъ Гос. Арх.-- Письмо это напеч. въ Москвит. 1841, кн. 2, стр. 482).}. Сіе было сдѣлано для того, сколько по обстоятельствамъ догадаться можно было, что графъ весьма превозносился тѣмъ, что самозванецъ у него въ рукахъ, и, велѣвъ его представить, хотѣлъ какъ бы тѣмъ укорить Державина, что онъ со всѣми своими усиліями и ревностію не поймалъ сего злодѣя. Но какъ-бы то ни было, тотчасъ послѣ сей сцены графъ и всѣ за нимъ пошли ужинать. Державинъ разсудилъ, что онъ гвардіи офицеръ и имѣлъ счастіе бывать за столомъ съ Императрицею: то безъ особаго приглашенія съ прочими штабъ- и оберъ-офицерами осмѣлился сѣсть. Въ началѣ почти ужина графъ, окинувъ взоромъ сидящихъ, увидѣлъ и Державина: нахмурился и, заморгавъ по привычкѣ своей глазами, вышелъ изъ стола, сказавъ, что онъ позабылъ-было отправить курьера къ Государынѣ. На другой день до разсвѣту Державинъ, пришедъ въ квартиру главнокомандующаго, просилъ камердинера доложить о приходѣ своемъ его сіятельству, сказавъ, что онъ имѣетъ нужду. Отвѣтствовано, чтобъ подождалъ. Наконецъ, по прошествіи нѣсколькихъ часовъ, около обѣденъ, графъ вышелъ изъ кабинета въ пріемную галлерею, гдѣ уже было нѣсколько штабъ- и оберъ-офицеровъ. Онъ былъ въ сѣроватомъ атласномъ, широкомъ шлафрокѣ, въ французскомъ большомъ колпакѣ, перевязанномъ розовыми лентами. Прошедъ нѣсколько разъ вдоль галлереи, не говоря ни съ кѣмъ ни слова, не удостоилъ и взгляда дожидающагося его гвардіи офицера. Сей, когда полководецъ проходилъ мимо, подошелъ къ нему съ почтеніемъ, взялъ его за руку и остановя сказалъ: "Я имѣлъ несчастіе получить вашего сіятельства неудовольственный ордеръ; беру смѣлость объясниться". Таковая смѣлая поступь графа удивила. Онъ остановился и велѣлъ (идти) за собою. Проходя чрезъ нѣсколько комнатъ въ кабинетъ и вошедши въ оный, гнѣвно дѣлалъ ему выговоры, и между прочимъ, что онъ въ Саратовѣ съ комендантомъ Бошнякомъ, предъ нашествіемъ на сей городъ злодѣевъ, обходился неуважительно и даже въ одинъ разъ выгналъ его отъ себя, сказавъ, чтобъ онъ, во исполненіе общественнаго и собственнаго его приговора, не препятствовалъ дѣлать гражданамъ предположеннаго укрѣпленія, и шелъ бы туда, гдѣ ему долгъ и честь быть повелѣваютъ. Офицеръ, выслушавъ съ подобострастіемъ окрикъ генерала, сказалъ, что "это все правда, ваше сіятельство: я виноватъ пылкимъ моимъ характеромъ, но не ревностною службою. Кто бы сталъ васъ обвинять, что вы, бывъ въ отставкѣ, на покоѣ и изъ особливой любви къ отечеству и приверженности къ высочайшей службѣ всемилостивѣйшей Государыни, приняли на себя въ толь опасное время предводить войсками противъ злѣйшихъ враговъ, не щадя своей жизни? Такъ и я, когда все погибало, забывъ себя, внушалъ въ коменданта и во всѣхъ долгъ присяги къ оборонѣ города". Сіе или сему подобное, когда съ чувствительностію выговорено было, то у сего надменнаго и вмѣстѣ великодушнаго генерала вдругъ покатились ручьемъ изъ глазъ слезы. Онъ сказалъ: "Садись, мой другъ; я твой покровитель". Съ словомъ симъ вошедъ камердинеръ доложилъ, что генералы пришли и желаютъ его видѣть. Тотчасъ отворились двери. Вошли князь Голицынъ, Огаревъ, Чорба {Генералу Чорбѣ, вскорѣ послѣ назначенія графа Панина главнокомандующимъ, поручено было охранять Москву по всѣмъ дорогамъ между рѣками Москвой и Клязьмой (Зап. Ак. Н., т. III, No 4, стр. 10).}, Михельсонъ и прочіе, изъ коихъ первый, какъ принималъ участіе въ Державинѣ, то при самомъ входѣ и бросилъ на него глаза, желая знать, что съ нимъ произошло. Сей веселымъ видомъ отвѣтствовалъ, что гроза прошла безвредно. Разговоръ начался объ охотѣ; графъ хвалился, что была успѣшна. Державинъ, дабы удостовѣрить слышателей о своей невинности и благопріятномъ къ нему расположеніи начальника, несмотря на произнесенныя имъ недавно на него при многолюдствѣ грозы, вступя въ разговоръ объ охотѣ, сказалъ съ усмѣшкою графу, что онъ смѣетъ честь {Въ подлинной рукописи вм. "честь", описка: "что". Въ текстѣ Р. Б. на мѣсто этого слова поставлено: "успѣхъ".} оной приписать себѣ! "Какъ?" съ любопытствомъ спросилъ графъ.-- "По русской пословицѣ, ваше сіятельство", отвѣтствовалъ поручикъ: "какова встрѣча, такова и охота. Я при самомъ выѣздѣ изъ города васъ встрѣтилъ и добрымъ сердцемъ пожелалъ вамъ удачливой охоты." Графъ, засмѣявшись, поблагодарилъ, и когда одѣлся, по выходѣ изъ кабинета, пригласилъ къ обѣду. За столомъ, показавъ ему мѣсто противъ себя, говорилъ почти съ нимъ однимъ, разсказывая, какимъ образомъ московское дворянство въ собраніи своемъ для пріятія мѣръ къ защитѣ отъ мятежниковъ сей столицы, когда назначался въ предводители войскъ графъ Петръ Борисовичъ Шереметевъ {Отецъ Николая Петровича Шереметева (Т. II, стр. 453), возвысился при Елисаветѣ Петровнѣ и былъ съ 1760 года генералъ-аншефомъ. Петръ III пожаловалъ ему съ званіемъ оберъ-камергера андреевскій орденъ. Съ 1762 г. жилъ онъ въ отставкѣ въ Кусковѣ, гдѣ не разъ угощалъ Екатерину II. Ум. 1788.}, то мало или почти никого не вооружали людей своихъ по примѣру казанскаго дворянства; а когда его графа наименовали въ вожди, тогда ничего не жалѣли. Словомъ, Державинъ примѣтилъ сильное любочестіе и непомѣрное тщеславіе сего впрочемъ честнаго и любезнаго начальника; но сею слабостію его, какъ будетъ ниже видно, не умѣлъ или не хотѣлъ воспользоваться. По окончаніи обѣда графъ пошелъ отдыхать. Въ шесть часовъ послѣ полудня, какъ бывало обыкновенно при дворѣ Екатерины, генералитетъ и штабъ-офицеры къ нему собрались. Графъ опять вступилъ въ пространный разговоръ съ Державинымъ и занималъ его онымъ болѣе получаса, разсказывая про прусскую ceмилѣтнюю войну, въ которую онъ служилъ еще полковникомъ, и наконецъ про турецкую и болѣе всего о взятьѣ Бендеръ подъ его предводительствомъ въ 1770 году, чѣмъ онъ весьма превозносился, твердя непрестанно, что молодымъ людямъ весьма нужна во всѣхъ дѣлахъ практика, какъ и вышеупомянутый его ордеръ отъ 12 октября {См. выше стр. 512.} симъ выраженіемъ былъ наполненъ. Потомъ сѣлъ за карточный столъ съ Голицынымъ, Михельсономъ и еще съ кѣмъ-то, составя вистъ, игру тогда бывшую уже въ модѣ. Тутъ Державинъ сдѣлалъ великую глупость. Ему не разсудилось, въ угодность главнокомандующаго, стоя попусту зѣвать, для чего, подошедши къ нему, сказалъ, что онъ ѣдетъ въ Казань къ генералу Потемкину, то не угодно ли будетъ чего приказать? Сіе такъ тронуло графа, что виденъ былъ гнѣвъ на лицѣ его, и онъ, отворотясь, холодно сказалъ: "Нѣтъ". Но еслибъ нѣсколько при квартирѣ его побылъ и поласкалъ его самолюбіе, какъ прочіе, то бы, судя по снисходительному его съ нимъ обращенію, уважительнымъ разговорамъ, могъ надѣяться всего отъ него добраго; но низнаніе свѣта сдѣлало ему сего сильнаго человѣка изъ покровителя страшнымъ врагомъ, что впослѣдствіи усмотрится.
Пріѣхавъ въ Казань, нашелъ также и генерала Потемкина себѣ неблагопріятнымъ за то, для чего онъ на вышеписанные вопросы отвѣчалъ рапортомъ графу и заѣзжалъ къ нему представляться въ Синбирскъ: судя, что Державинъ у него былъ въ непосредственной командѣ, то и долженъ былъ чрезъ него послать ему и Голицыну репортъ и самъ собою лично имъ не представляться. Державину сего въ голову не приходило, и доднесь онъ не понимаетъ, справедливо ли сіе обвиненіе. Но какъ бы то ни было, генералъ Потемкинъ очень сухо съ нимъ обошелся и не принялъ на счетъ свой тѣхъ пяти сотъ рублей, которыя даны были малыковскимъ крестьянамъ, посыланнымъ на Узени за Пугачевымъ и привезшимъ первую вѣдомость о его поимкѣ {См. выше стр. 509 и 510.}. Державинъ сказалъ, что для иего все равно, онъ или князь Голицынъ приметъ на счетъ экстраординарныхъ своихъ суммъ сіи деньги, и въ то же время показалъ ему сего князя ордеръ, велѣвшаго изъ дворцовыхъ малыковскихъ доходовъ на счетъ его экстраординарной суммы употребить тѣ 500 рублей. Сей ордеръ выпросилъ Державинъ у князя Голицына не по какой надобности, ибо онъ, по открытому отношенію съ прописомъ имяннаго указа покойнымъ генераломъ Бибиковымъ ко всѣмъ управителямъ, воеводамъ и губернаторамъ, могъ брать вездѣ деньги, сколько бы ему ни понадобилось {Ср. Т. V, No 9, пунктъ 3, и No 270.}; но единственно изъ хитрой осторожности, для того что ежелибы помянутые малыковскіе крестьяне 500 человѣкъ не съ тѣмъ намѣреніемъ къ Пугачеву присоединились, чтобъ находящагося его въ безсиліи съ малымъ числомъ его сообщниковъ на Узеняхъ поймать, но въ самомъ бы дѣлѣ измѣнили и умножили собою толпу его, то чтобы ему не быть въ отвѣтѣ какъ за издержаніе, такъ и за произведеніе въ дѣйство сей стратажемы. Но какъ генералъ князь Голицынъ объ оной зналъ и позволилъ взять деньги, то и упадала бы неудача въ несчастномъ случаѣ болѣе на генерала, нежели на офицера. Такимъ образомъ, хотя вывернулся Державинъ изъ сей прицѣпки съ честію, но случившееся небольшое любовное соперничество, въ которомъ, казалось, одною прекрасною дамою офицеръ предпочитаемъ былъ генералу, то и умножилась между ими остуда, для чего и командированъ былъ первый послѣднимъ паки на Иргизъ, якобы для сыску въ тамошнихъ скитахъ помянутаго раскольничьяго старца Филарета, который, по показанію нѣкоторыхъ сообщниковъ Пугачева, благословилъ якобы его на принятіе имени императорскаго {См. Т. V, No 158.}. А какъ сіе было уже въ ноябрѣ, то сбирающійся офицеръ въ новую коммиссію, ѣздя въ суетахъ по городу, по неосторожности простудился и получилъ сильную горячку, отъ которой едва не умеръ {Во время этого пребыванія въ Казани, вѣроятно, написана Державинымъ Эпистола къ генералу Михельсону, Т. III, стр. 311.}.
Въ продолженіе оной генералъ Потемкинъ отозванъ въ Москву для дослѣдованія въ Тайной канцеляріи привезенныхъ туда злодѣевъ, и имѣлъ ту непріятность, что, не предполагая какой-либо злобы, а болѣе отъ неискусства въ производствѣ сего рода дѣлъ или изъ неосторожности, оклеветанный имъ Императрицѣ митрополитъ Веніаминъ оправдался, который уже былъ у него яко изобличенный свидѣтелями измѣнникъ, что будто во время нападенія злодѣйскаго на Казань присылалъ къ нему ( т. е. Пугачеву ) съ келейникомъ своимъ на умилостивленіе или для спасенія жизни своей подарки; содержанъ подъ крѣпкимъ крауломъ, къ которому (не) приказано было никого не пускать и ни съ кѣмъ не переписываться. Но сей хитрый пастырь умѣлъ отправить чрезъ отверзтіе нужнаго мѣста тайнымъ образомъ приверженнаго къ себѣ служителя съ письмомъ въ Петербургъ {Можетъ быть, такимъ именно способомъ было отправлено извѣстное письмо Веніамина отъ 7-го ноября, но не въ Петербургъ, а въ Симбирскъ, къ графу Панину, который препроводилъ его нераспечатанное къ Императрицѣ; слѣдовательно замѣчаніе г. Анучина, будто этимъ письмомъ опровергается свидѣтельство Державина, не вполнѣ справедливо. (См Русск. Старина 1870, No 10, стр. 413, и Русск. Вѣстн. 1869, No 6, стр. 369 и сл.). Сначала Секретная коммиссія нашла-было взведенное Аристовымъ на преосвященнаго обвиненіе справедливымъ, какъ видно изъ донесенія Потемкина отъ 8-го октября (см. Русск. Стар., стр. 411). Между прочимъ Потемкинъ писалъ Государынѣ: "искомый семинаристъ найденъ и признался". Объ этомъ семинаристѣ мы узнаемъ болѣе изъ бумагъ Державина, между которыми встрѣчается рукописная ода "сочиненная и вслухъ читанная богословіи ученикомъ Стефаномъ Львовымъ предъ публичнымъ собраніемъ въ Казанской семинаріи". На заглавномъ листѣ этой оды рукой Державина отмѣчено: "Сей казанскій семинаристъ Львовъ былъ библіотекаремъ у преосвященнаго, митрополита Веніамина, и во время пугачевскаго возмущенія оклеветанъ нѣкоторымъ бездѣльникомъ Аристовымъ, что будто тогда, какъ Пугачевъ держалъ въ блокадѣ Казань, онъ приходилъ отъ преосвященнаго съ подарками, дабы пощадилъ разбойникъ преосвященнаго, и по сему доносу пострадалъ, бывъ пристрастно допрашиванъ Павл. Серг. Потемкинымъ; но какъ митрополитъ оправданъ, то и онъ выпущенъ изъ тюрьмы. Послѣ былъ игуменомъ въ Тобольскѣ и умеръ въ молодыхъ лѣтахъ, не болѣе какъ 25-ти лѣтъ". -- Веніаминъ Пуцекъ-Григоровичъ переведенъ въ Казань изъ с-петербургскихъ архіепископовъ, пожалованъ митрополитомъ уже по оправданіи его, 26 января 1775, уволенъ на покой 1782 марта 17 и удалился въ Семиезерскую пустынь, гдѣ прожилъ до кончины ( Ист. Р. Іер., ч. I, стр. 102).} и по оному сей первосвященникъ явился невиннымъ, такъ что за его претерпѣніе напасти сей Императрица благоволила наградить его бриліантовымъ крестомъ на клобукъ, и онъ торжественно, при собраніи множества народа, имѣлъ удовольствіе въ соборной церкви слышать всемилостивѣйшій рескриптъ Государыни, объявляющій его невинность, и служить благодарный за здравіе Ея Величества молебенъ.
Но при всей невзгодѣ генерала Потемкина, Державинъ, по выздоровленіи своемъ, не отпущенъ былъ имъ въ Москву, какъ прочіе его сотоварищи гвардіи офицеры, бывшіе въ Секретной Коммиссіи; но велѣно ему было, какъ выше сказано, для поиску Филарета ѣхать въ Саратовъ и въ прочія близъ Иргиза лежащія области. Такимъ образомъ онъ пробылъ всю весну и небольшую часть лѣта 1775 года въ колоніяхъ праздно {Вѣроятно въ это именно время, на досугѣ, и написана большая часть Читалагайскихъ одъ. Державинь, относя ихъ вообще ко времени пугачевщины, могъ потомъ невѣрно помѣтить ихъ 1774-мъ годомъ. [П. Б.]. Ср. Т. III, стр. 272. -- Къ этому же времени относится, можетъ быть, составленіе журнала, излагающаго обстоятельства командировки Державина по мѣсяцамъ (См. выше стр. 470-509).}, потому что для поиску Филарета отправлены были уже гласно отъ графа Панина военныя команды; слѣдовательно тайный его поискъ въ той странѣ едва ли былъ и нуженъ. Въ іюнѣ {Тутъ очевидная неточность: приказаніе возвратиться въ полкъ получено Державинымъ уже въ концѣ марта (Т. V, No 264).} получилъ онъ отъ того генерала Потемкина, яко начальника Секретной Коммиссіи, ордеръ, повелѣвающій ему явиться къ полку, который находился, какъ и весь дворъ, давно уже въ Москвѣ. Но прежде прибытія Государыни въ сію столицу совершена была уже публичная казнь самозванцу съ нѣкоторыми его главными сообщниками, Перфильевымъ и прочими. Державинъ долженъ былъ пріѣхать въ Москву непремѣнно къ торжеству Турецкаго мира {Казнь происходила 10 января, торжество мира -- 10 іюля 1775 г.}. Итакъ, не медля болѣе на своемъ пепелищѣ -- ибо домъ его въ Казани и деревни были до основанія разорены -- простясь съ престарѣлою и сокрушенною печальми матерью, которая при нападеніи на сей городъ, яко жертва уже на смерть приготовленная, претерпѣла мучительный плѣнъ, пустился въ свой путь, получа нѣсколько денегъ за проданный изъ оренбургской деревни малыковскимъ крестьянамъ хлѣбъ. Проѣзжая мимо Свіяжска, воевода онаго города, Аѳанасій Ивановичъ Чириковъ {Въ 1780-хъ годахъ этотъ Чириковъ былъ уфимскимъ вице-губернаторомъ, а еще позднѣе (1787-1802) олонецкимъ губернаторомъ (см. Т. V, стр. 855).}, показалъ ему отъ бывшаго въ Сенатѣ герольдмейстеромъ князя Михайла Михайловича Щербатова {Извѣстнаго автора Исторіи Россійской и сочиненія О поврежденіи нравовъ въ Россіи. Князъ Щербатовъ былъ назначенъ герольдмейстеромъ въ 1771 г.} письмо, въ которомъ онъ къ нему пишетъ: "Когда будетъ проѣзжать мимо васъ нѣкто гвардіи офицеръ Державинъ, находящійся теперь въ вашемъ краю, то скажите ему отъ меня, чтобъ увидѣлся со мною въ домѣ моемъ, когда пріѣдетъ въ Москву". Таковое чудное приглашеніе удивило. Не можно было изъ него ничего основательнаго заключить, ибо князь Щербатовъ совсѣмъ Державину знакомъ не былъ и никакой съ нимъ связи и переписки не имѣлъ. Что бы ни было, онъ рѣшился съ нимъ видѣться. Но по пріѣздѣ въ Москву нашелъ полковыя обстоятельства для себя сколько новыя, столько же и непріятныя, ибо прежніе начальники всѣ перемѣнились: командовали полкомъ князь Потемкинъ и маіоръ Толстой {Ѳедоръ Матвѣевичъ, женатый на Натальѣ Ѳедоровнѣ Лопухиной, которая была внучатной племянницей царицы Евдокіи Ѳедоровны. [П. Б.]}, которые не были знакомы. И первый изъ нихъ, можетъ, по холоднымъ отзывамъ генерала Потемкина, а второй по навѣтамъ любимца его, офицера Цурикова, который прежде еще командировки Державина въ сію экспедицію былъ съ нимъ въ ссорѣ, то и принятъ онъ былъ маіоромъ Толстымъ безъ всякаго вниманія, и велѣно его было числить при полку просто, какъ бы явившагося изъ отпуска или изъ какой ничего незначущей посылки. Сіе крайне раздражило служившаго съ ревностію въ опасныхъ подвигахъ молодаго офицера и заслужившаго отъ многихъ генераловъ и отъ самаго Потемкина въ многихъ ордерахъ и письмахъ чрезвычайную похвалу, такъ что многіе изъ нихъ обѣщались его представить прямо къ высочайшему престолу; но какъ пришло къ исполненію обѣщаній, то и спрятались они съ своими протекціями, или не хотѣли, или не могли ничего въ пользу его сдѣлать, въ томъ числѣ и князь Голицынъ. Напротивъ того, на другой день былъ наряженъ во дворецъ на краулъ. И какъ въ небытность его, командою любимца Императрицы графа, что послѣ былъ княземъ, Григорія Александровича Потемкина, строевой порядокъ въ полку перемѣнился, то онъ, ничего не зная о томъ, и сдѣлалъ ошибку, а именно: какъ должно было по новому введенію командовать взводу просто: "вправо заходи", -- онъ по-прежнему сказалъ: "лѣвый стой, правый заходи"; то и встала бѣда, которая тѣмъ болѣе сочтена непростительною, что рота, наряженная на краулъ, была на щегольство княземъ Потемкинымъ по его вкусу въ новый мундиръ одѣта, и предъ фельдмаршаломъ графомъ Румянцовымъ Задунайскимъ, пріѣхавшимъ тогда въ Москву для торжества мира, смотрѣвшимъ изъ дворцовыхъ оконъ, должна была заходигь повзводно. За сію невинную ошибку, когда выступилъ полкъ въ лагерь на Ходынкѣ, безъ очереди проступившійся офицеръ наряженъ на палочный караулъ. Сіе наипаче поразило честолюбивую его душу; когда представлялъ онъ себѣ, что давно ли ввѣрено ему было толь важное порученіе, въ которомъ могъ онъ двигать чрезъ свои сообщенія корпусами генераловъ, брать деньги въ городахъ, сколько хотѣлъ, посылать лазутчиковъ, казнить смертію, воспрепятствовалъ злодѣямъ весною пробраться по Иргизу во внутреннія, не огражденныя никѣмъ провинціи, и защитилъ, такъ сказать, своимъ однимъ лицомъ отъ расхищенія Киргизцевъ всѣ иностранныя колоніи, на луговой сторонѣ Волги лежащія, чѣмъ совокупно спасъ паки и Имперію и славу Государыни Императрицы, которая, выписавъ ихъ изъ чужихъ земель, приняла подъ свое покровительство и обѣщала устроить ихъ блаженство прочнѣе, нежели въ ихъ отечествѣ. Но за все сіе вмѣсто награды получилъ уничиженіе предъ своими собратіями, гвардіи офицерами, которые награждены были деревнями, а онъ не только оставленъ безъ всякаго уваженія, но какъ негодяй, наряженъ былъ на палочной краулъ.