И утопилъ въ винѣ и въ пивѣ и въ меду,
И заморозилъ ихъ, какъ ряпушку на льду.
Похвастать онъ хотѣлъ веселыми часами,
Но будетъ вспоминать отъ совѣсти слезами.
Вотъ чудо Логиновъ какое сотворилъ:
Отъ пьяныхъ онъ нажилъ и пьяныхъ поморилъ. [П. Б.].}. Государыня, выслушавъ сіе Савина прошеніе, приказала Державину призвать Логинова къ себѣ и велѣть ему, чтобъ онъ по совѣсти объявилъ ей всю сложность вина и прибыль настоящую свою отъ того. Логиновъ, хотя князь Потемкинъ, могущій его покровитель, уже тогда не существовалъ въ живыхъ, но надѣялся на приверженцевъ и на родню сего вельможи, бывшихъ ему пріятелями, такъ спѣсиво принялъ повелѣніе Императрицы, что не хотѣлъ почти и отвѣчать порядочно Державину, сказавъ: "онъ не вѣритъ, чтобъ такое повелѣніе дала Государыня, которая царствуетъ по законамъ. Когда дѣло по доносу Савина производится въ надворномъ судѣ, то оно тамъ и въ прочихъ учрежденныхъ вышнихъ судахъ своимъ порядкомъ и окончиться долженствуетъ, а принуждать его къ какому-то еще совѣстному признанію въ прибыляхъ его послѣ того, какъ уже онъ сдѣлалъ изъ нихъ казнѣ пожертвованіе, давъ народу публичный праздникъ, не думаетъ онъ, чтобъ воля была на то Императрицы." Державинъ, услышавъ такой высокомѣрный сего откупщика отвѣтъ, тотчасъ написалъ на бумагѣ высочайшее повелѣніе и, отдавъ ему, велѣлъ на оное отвѣтствовать письменно же, и о семъ тогда же донесъ Государынѣ, которая отозвалась съ неудовольствіемъ: "Хорошо, посмотримъ. Я укрощу спесь."
Черезъ нѣсколько денъ отдала Императрица Державину письмо его Логинова, въ которомъ жаловался онъ ей на призывъ (его) къ нему несообразный съ законами, на принужденіе и тому подобное, доказывая все то съ своими разсужденіями. При отдачѣ письма сказала: "Когда такъ, то произведи жъ дѣло по законамъ и надзирай по всѣмъ мѣстамъ за нимъ. Я тебя дѣлаю моимъ стряпчимъ и ни на комъ какъ на тебѣ взыщу несправедливое его рѣшеніе." Получа таковое повелѣніе, призвавъ къ себѣ казенныхъ дѣлъ стряпчаго, велѣлъ ему принесть изъ дѣла обстоятельную записку, далъ ему наставленіе понуждать судъ, потомъ палату и предостерегать пользу казенную. Такимъ образомъ довелъ въ Сенатъ и до общаго собранія; а когда уже былъ сенаторомъ, подалъ свой голосъ, прочетши оный напередъ Императрицѣ, противъ всего Сената, который ему благопріятствовалъ, какъ и бывшій тогда уже генералъ-прокуроромъ графъ Самойловъ по родству съ покойнымъ княземъ Потемкинымъ защищалъ, сколько могъ, его приверженца; но ничто не помогло. Вся канцелярская крючкотворная дружина противъ истины, защищаемой Державинымъ законами, не устояла, и единогласно опредѣлено съ Логинова по симъ двумъ дѣламъ, то есть по коммиссаріатскому и откупному, взыскать въ казну болѣе двухъ милліоновъ рублей, которые нѣкоторою частію и взысканы; а остальные уже при Императорѣ Александрѣ, по стряпнѣ г. Новосильцова или, лучше, секретаря его Дружинина, за алтыны прощены. Для любопытныхъ нужнымъ почитается присовокупить, что въ то время какъ Логиновъ подавалъ жалобу Императрицѣ на Державина, служащій у него въ канцеляріи надворнымъ совѣтникомъ Николай Петровичъ Резановъ {См. выше стр. 639; Т. II, стр. 476, и Т. V, стр. 268. Въ словарѣ митроп. Евгенія Резановъ названъ правителемъ канцеляріи Державина.} (что послѣ въ 1803 году объѣзжалъ около свѣта на корабляхъ Американской компаніи Надеждѣ и Невѣ и былъ отправленъ въ качествѣ посланника къ Японскому императору) принесъ ему вчернѣ руки Василія Степановича Попова то самое письмо, которымъ Логиновъ жаловался на Державина, выданное ему по дружбѣ отъ одного канцелярскаго служителя, служащаго въ канцеляріи Попова, съ тѣмъ чтобъ показать его Императрицѣ {Въ Р. Б. слова "съ тѣмъ... Императрицѣ" пропущены. Ниже поставлено "умножить" вм. "уважить".}, дабы тѣмъ уважить трудность успѣха сего дѣла, когда таковые Логинову находятся защитники; но Державинъ, подумавъ, что писать для пріятелей своихъ всѣмъ запрещать было бы тираническое правленіе и что сдѣлаетъ симъ только г. Попову вредъ, когда онъ подпадетъ чрезъ то письмо подъ гнѣвъ у Императрицы, а казна не получитъ никакой отъ того прибыли, ибо не письмо или кто оное писалъ, но содержаніе онаго обвиняетъ или оправдывастъ просителя; а потому, не принявъ онаго, велѣлъ отнесть къ тому, отъ кого получилъ оное, примолвя, что онъ такими низкими средствами не выслуживается; о чемъ никогда и господину Попову не сказывалъ.
Банкирское же дѣло было слѣдующаго содержанія. Банкиръ Сутерландъ былъ со всѣми вельможами въ великой связи, потому что онъ имъ ссужалъ казенныя деньги, которыя онъ принималъ изъ Государственнаго казначейства для перевода въ чужіе краи, по случающимся тамъ министерскимъ надобностямъ. Такихъ суммъ считалося по казначейству переведенными въ Англію до 6,000,000 гульденовъ, что сдѣлаетъ на наши деньги до 2-хъ милліоновъ рублей; но какъ министръ оттуда донесъ Императрицѣ, что онъ повелѣнія ея выполнить не могъ по неполученію имъ денегъ, справились въ казначействѣ и оказалось, что Сутерланду, чрезъ уполномоченнаго его повѣреннаго Диго, деньги отданы. Справились по книгамъ Сутерланда: нашли, что отъ него въ Англію еще не переведены; требовали, чтобъ тотчасъ перевелъ; но онъ, не имѣя денегъ, объявилъ себя банкротомъ. Императрица приказала о семъ банкротствѣ изслѣдовать и поручила то служившему въ 3-й экспедиціи о государственныхъ доходахъ дѣйствительному статскому совѣтнику Васильеву, генералъ-провіантмейстеру Петру Ивановичу Новосильцову и статсъ-секретарю Державину {Храповицкій въ Зап. своихъ (стр. 264) отмѣтилъ 5 апрѣля 1792: "подписанъ указъ,чтобъ Васильеву, Державину и Новосильцову ревизовать Сутерландову контору. Державинъ прибавленъ Зубовымъ".}. Они открыли, что всѣ казенныя деньги у Сутерланда перебраны были заимообразно по роспискамъ и безъ росписокъ самыми знатными ближними окружающими Императрицу боярами, какъ-то: княземъ Потемкинымъ, княземъ Вяземскимъ, графомъ Безбородкою, вице-канцлеромъ Остерманомъ, Морковымъ и прочими, даже и великимъ княземъ Павломъ Петровичемъ, которые ему не заплатили, а сверхъ того и самъ онъ употребилъ знатныя суммы на свои надобности. Князь Вяземскій, графъ Безбородко тотчасъ свой долгъ взнесли, а прочіе сказали, что воля Государынина: они со временемъ заплотятъ, а теперь у нихъ денегъ нѣтъ. Государыня велѣла поступить по законамъ. Сутерландъ отравилъ себя ядомъ {2 окт. 1791 (Храп., стр. 251). Между прочимъ Державинъ докладывалъ по дѣлу Сутерланду 14 іюля 1793 (стр. 290).}; контора запечатана, и велѣно ее помянутымъ тремъ чиновникамъ съ самаго ея начала счесть. По счетамъ между прочимъ оказалось, что въ прошломъ году выдано одному стряпчему по дѣлу съ графомъ Моцениго 15,000 рублей; но поелику то дѣло, какъ выше явствуетъ, разсматривалъ одинъ Державинъ, что при немъ даже по бытности его въ отставкѣ тогда и секретаря никакого не было, слѣдовательно тѣ деньги дошли до него. Такъ и товарищи его хотя не говорили явно, но ужимками своими дали ему то знать. Онъ симъ обидѣлся, просилъ Государыню, чтобъ приказала изслѣдовать. Она, помолчавъ, съ нѣкоторымъ родомъ неуваженія сказала: "Ну что слѣдовать? Вѣдь это и вездѣ водится." Державина сіе поразило, и онъ на тотъ разъ снесъ сей холодный, обидный ему отвѣтъ; но когда поднесъ по приказанію ея сочиненную имъ вѣдомость, кто именно и сколько денегъ разобралъ, то убѣдительно просилъ, чтобъ велѣла строго спросить, для кого онъ тѣ деньги взялъ, и ежели не себѣ, то кому ихъ отдалъ, за что и кому именно? Съ трудомъ Императрица дала на то свое соизволеніе, приказавъ однако никому иному, а ему же Державину того стряпчаго спросить. Когда Державинъ пріѣхалъ въ домъ стряпчаго, и по имянному повелѣнію попросилъ его, то онъ оробѣвъ, никакого отвѣту не далъ, говоря, что онъ въ замѣшательствѣ не можетъ припомнить; просилъ, чтобъ ему до утра отсрочено было. Державинъ не смѣлъ употребить строгаго домогательства, далъ до утра сроку. Стряпчій письменно показалъ, что далъ 5000 р. генералъ-маіору Степану Васильевичу Перфильеву {См. выше стр. 535.}, а остальныя племяннику графа Николая Ивановича Салтыкова {О Салтыковѣ см. Т. I, стр. 493 и д.}, Петру Николаевичу Голицыну, зайчикомъ прозывавшемуся, заимообразно, за то чтобъ, по знакомству съ ними Державина, они просили его о благосклонности и покровительствѣ Сутерланду. Кончено было сіе дѣло тѣмъ, что съ него стряпчаго и съ прочихъ, которые забирали изъ конторы у Сутерланда деньги, потому что они казенныя, велѣно было взыскать, и ежели у нихъ наличныхъ нѣтъ, то изъ ихъ имѣнія, гдѣ какое у кого найдется, кромѣ Цесаревича и князя Потемкина, которыя велѣно было принять на счетъ казны. Взысканіе то поручено было чрезъ Сенатъ сдѣлать государственному казначею и генералъ-прокурору графу Самойлову, ибо онъ обоими тѣми важными постами управлялъ; но взыскано ли все, что изъ казны расхищено, неизвѣстно.
Между тѣмъ при производствѣ сего дѣла случился довольно любопытный анекдотъ, который не должно изъ виду выпустить. По окончаніи Якобіева дѣла, которымъ Государыня сначала была недовольна и, какъ выше видно, всячески отъ рѣшенія его уклонялась, дабы стыдно ей не было, что она столь неосторожно строгое завела изслѣдованіе попустякамъ, какъ сама о томъ въ указѣ своемъ сказала; но когда чрезъ оберъ-полиціймейстера Глазова услышала молву народную, что ее до небесъ превозносили за оказанное ею правосудіе и милосердіе при рѣшеніи сего дѣла, то была очень довольна и, призвавъ Державина къ себѣ, который уже былъ сенаторомъ, изъявила ему за трудъ его свое удовольствіе. Онъ при семъ случаѣ спросилъ, прикажетъ ли она ему оканчивать помянутое Сутерландово дѣло, которое уже давно ( производится ), а также и прочія, или сдать ихъ, не докладывая, преемнику его Трощинскому {См. выше стр. 636.}. Она спросила: "Да гдѣ Сутерландово дѣло?" Здѣсь. "Взнеси его сюды и положи вотъ тутъ на столикъ, а послѣ обѣда, въ извѣстный часъ, пріѣзжай и доложи." Она была тогда въ своемъ кабинетѣ, гдѣ, по обыкновенію сидя за большимъ письменнымъ своимъ столомъ, занималась сочиненіемъ Россійской Исторіи. Державинъ, взявъ изъ секретарской въ салфеткѣ завязанное Сутерландово дѣло, взнесъ въ кабинетъ и положилъ предъ ея лицомъ, на тотъ самый столикъ, на который она его положить приказала, откланялся и спокойно пріѣхалъ домой. Послѣ онъ узналъ, какъ ему сказывалъ Храповицкій, что часъ спустя по выходѣ его, кончивъ свою работу, подошла она къ тому столику и, развязавъ салфетку, увидѣла въ ней кипу бумагъ: вспыхнула, велѣла кликнуть Храповицкаго и съ чрезвычайнымъ гнѣвомъ спрашивала Храповицкаго, что это за бумаги? Онъ не знаетъ, а видѣлъ, что ихъ Державинъ принесъ. "Державинъ!" вскрикнула она грозно: "такъ онъ меня еще хочетъ столько же мучить какъ и Якобіевскимъ дѣломъ. Нѣтъ! Я покажу ему, что онъ меня за носъ не поведетъ. Пусть его придетъ сюды." Словомъ, много говорила гнѣвнаго, а по какой причинѣ, никому неизвѣстно; догадывались однако тонкіе царедворцы: помечталось ей, что будто Державинъ, несмотря на то, что пожалованъ въ сенаторы, хотѣлъ, подъ видомъ окончанія всѣхъ бывшихъ у него нерѣшеныхъ дѣлъ, при ней противъ воли ея удерживаться, отправляя вмѣстѣ сенаторскую и статсъ-секретарскую должность, что было противъ ея правилъ. Итакъ Державинъ, не зная ничего о всемъ вышепроисходящемъ, въ назначенный часъ приходитъ въ секретарскую, находитъ тутъ камердинеровъ, страшными лицами на него смотрящихъ, приказываетъ доложить; велятъ ждать. Наконецъ выходитъ отъ Государыни графъ Алексѣй Ивановичъ Мусинъ-Пушкинъ, который тогда былъ въ Синодѣ оберъ-прокуроромъ {Эту должность занималъ онъ съ 1790 по 1797 годъ, когда пожалованъ графомъ Римской Имперіи и сенаторомъ. См. о немъ въ предыдущихъ томахъ.}, который обошелся съ нимъ также весьма сухо. Призываютъ къ Государынѣ изъ другой комнаты Василія Степановича Попова, который тамъ ожидалъ ея повелѣнія. Лишь только онъ входитъ, велятъ ему садиться по старому на стулъ и зовутъ въ ту жъ минуту Державина; чего никогда ни съ кѣмъ не бывало, чтобъ при свидѣтельствѣ третьяго, не участвующаго въ томъ дѣлѣ, кто-либо докладывалъ. Державинъ входитъ, видитъ Государыню въ чрезвычайномъ гнѣвѣ, такъ что лицо пылаетъ огнемъ, скулы трясутся. Тихимъ, но грознымъ голосомъ говоритъ: "Докладывай." Державинъ спрашиваетъ -- по краткой или пространной запискѣ докладывать? "По краткой", отвѣчала. Онъ зачалъ читать; а она, почти не внимая, безпрестанно поглядывала на Попова. Державинъ, не зная ничему этому никакой причины, равнодушно кончилъ и, вставъ со стула, вопросилъ, что приказать изволитъ? Она снисходительнѣе прежняго сказала: "Я ничего не поняла; приходи завтра и прочти мнѣ пространную записку." Такимъ образомъ сіе странное присутствіе кончилось. Послѣ господинъ Поповъ сказывалъ, что она, призвавъ его скоро послѣ обѣда, жаловалась ему, что будто Державинъ не токмо грубитъ ей, но и бранится при докладахъ, то призвала его быть свидѣтелемъ {Вѣроятно, этотъ самый случай, перепутанный съ разсказами о дѣлѣ Сутерланда, подалъ поводъ къ слѣдующей замѣткѣ М. А. Дмитріева: "Державинъ былъ правдивъ и нетерпѣливъ. Императрица поручила ему разсмотрѣть счеты одного банкира, который имѣлъ дѣло съ Кабинетомъ и былъ близокъ къ упадку. Прочитывая Государынѣ его счеты, онъ дошелъ до одного мѣста, гдѣ сказано было, что одно высокое лицо, не очень любимое Государыней, должно ему такую-то сумму. "Вотъ какъ мотаетъ", замѣтила Императрица: "и на что ему такая сумма!" -- Державинъ возразилъ, что кн. Потемкинъ занималъ еще больше, и указалъ въ счетахъ, какія именно суммы. -- "Продолжайте", сказала Государыня. Дошло до другой статьи: опять заемъ того же лица. "Вотъ опять!" сказала Императрица съ досадой: "мудрено ли послѣ того сдѣлаться банкрутомъ!" -- "Кн. Зубовъ занялъ больше", сказалъ Державинъ и указалъ на сумму. Екатерина вышла изъ терпѣнія и позвонила. Входитъ камердинеръ. -- "Нѣтъ ли кого тамъ въ секретарской комнатѣ?" -- "Василій Степановичъ Поповъ, Ваше Величество", -- "Позови его сюда?". -- Поповъ вошелъ. "Сядьте тутъ, Василій Степановичъ, да посидите во время доклада: этотъ господинъ, мнѣ кажется, меня прибить хочетъ" ( Мелочи изъ запаса моей памяти, М. 1869, стр. 30).}. Но какъ никогда этого не было и быть не могло, то -- клевета ли какая взведенная, или что другое, чѣмъ приведена она была на него въ раздраженіе, -- кончилось ничѣмъ.
На другой день, вслѣдствіе приказанія ея, съ тѣмъ же дѣломъ въ обыкновенный часъ пріѣхалъ, принятъ былъ милостиво и даже извинилась, что вчерась горячо поступила, примолвя, что "ты и самъ горячъ, все споришь со мною." -- "О чемъ мнѣ, Государыня, спорить? я только читаю, что въ дѣлѣ есть, и я не виноватъ, что такія непріятныя дѣла вамъ долженъ докладывать." -- "Ну, полно, не сердись, прости меня. Читай, что ты принесъ." Тогда зачалъ читать пространную записку и реестръ, кѣмъ сколько казенныхъ денегъ изъ кассы у Сутерланда забрано. Первый явился князь Потемкинъ, который взялъ 800,000 рублей. Извинивъ, что онъ многія надобности имѣлъ по службѣ и нерѣдко издерживалъ свои деньги, приказала принять на счетъ свой Государственному казначейству. Иные приказала взыскать, другіе небольшіе простить долги; но когда дошло до великаго князя Павла Петровича, то, перемѣнивъ тонъ, зачала жаловаться, что онъ мотаетъ, строитъ такія безпрестанно строенія, въ которыхъ нужды нѣтъ: "не знаю, что съ нимъ дѣлать," и такія продолжая съ неудовольствіемъ (подобныя) рѣчи, ждала какъ бы на нихъ согласія; но Державинъ, не умѣя играть роли хитраго царедворца, потупя глаза, не говорилъ ни слова. Она, видя то, спросила: "Что ты молчишь?" Тогда онъ ей тихо проговорилъ, что Наслѣдника съ Императрицею судить не можетъ, и закрылъ бумагу. Съ симъ словомъ она вспыхнула, закраснѣлась и закричала: "Поди вонь!" Онъ вышелъ въ крайнемъ смущеніи, не зная, что дѣлать. Рѣшился зайти въ комнату къ фавориту. "Вступитесь хотя вы за меня, Платонъ Александровичъ", сказалъ онъ ему съ преисполненнымъ горести духомъ: "поручаютъ мнѣ непріятныя дѣла, и что я докладываю всю истину, какова она въ бумагахъ, то Государыня гнѣвается, и теперь по Сутерландову банкротству такъ раздражена, что выгнала отъ себя вонъ. Я ли виноватъ, что ее обворовываютъ? да я и не напрашивался не токмо на это, но ни на какія дѣла; но мнѣ ихъ поручаютъ, а Государыня на меня гнѣвается, будто я тому причиною." Онъ его успокоилъ и, знать что тотъ же вечеръ говорилъ, что на другой день, выслушавъ порядочно всѣ бумаги, дали резолюцію чтобъ, какъ выше сказано, генералъ-прокуроръ и государственный казначей предложилъ Сенату взыскать деньги съ кого слѣдуетъ по законамъ. Тѣмъ дѣло сіе и кончилось. Надобно примѣтить, что подобныя непріятныя дѣла можетъ-быть и съ умыслу, какъ старшій между статсъ-секретарями, графъ Безбородко всегда сообщалъ Державину, подъ видомъ что онъ прочихъ справедливѣе, дѣльнѣе и прилежнѣе; а самой вещію, какъ онъ имъ всѣмъ ревностію и правдою своею былъ непріятенъ или, лучше сказать, опасенъ, то чтобъ онъ наскучилъ Императрицѣ и остудился въ ея мысляхъ; что совершенно и сдѣлалось, а особливо когда графъ Николай Ивановичъ Салтыковъ съ своей стороны хитрыми своими ужимками и внушеніями, какъ графъ Дмитрій Александровичъ {Зубовъ.} по дружбѣ сказывалъ Державину, сдѣлалъ о немъ какія-то непріятныя впечатлѣнія Императрицѣ, также съ другой стороны и прежде бывшая его большая пріятельница княгиня Дашкова. Первый -- за то что, по вступившему на имя Императрицы одного Донскаго чиновника доносу, приказалъ онъ взять изъ военной коллегіи справки, въ которой былъ Салтыковъ президентомъ, о чрезвычайныхъ злоупотребленіяхъ той коллегіи, что за деньги производились неслужащіе малолѣтки и разночинцы въ оберъ-офицеры и тѣмъ отнимали линію у достойныхъ заслуженныхъ унтеръ-офицеровъ и казаковъ. Вторая -- что по просьбѣ на высочайшее имя бывшаго при Академіи Наукъ извѣстнаго механика Кулибина, докладывалъ онъ Государынѣ, не спросяся съ нею, поелику она была той Академіи директоромъ и того Кулибина за какую-то неисполненную ей услугу не жаловала и даже гнала, и выпросилъ ему къ получаемому имъ жалованью 300 рублей, въ сравненіе съ профессорами, еще 1500 рублей и казенную квартиру {Указъ о томъ и переписку по этому поводу см. въ Т. Ѵ, подъ No 700. О самомъ же Кулибинѣ Т. I, стр. 772.}, а также по ходатайству ея за нѣкоторыхъ людей, не испросилъ имъ за какія-то поднесенныя ими художественныя бездѣлки подарковъ и награжденій: хотя это и не относилось прямо до его обязанности, но должно было испрашивать чрезъ любимца; она такъ разсердилась, что пріѣхавшему ему въ праздничный день съ визитомъ вмѣстѣ съ женою наговорила, по вспыльчивому ея или, лучше, сумасшедшему нраву, премножество грубостей, даже на счетъ Императрицы, что она подписываетъ такіе указы, которыхъ сама не знаетъ, и тому подобное, такъ что онъ не вытерпѣлъ, уѣхалъ и съ тѣхъ поръ былъ съ нею незнакомъ; а она, какъ боялась, чтобъ онъ не довелъ до свѣдѣнія Государыни говореннаго ею на ея счетъ, то забѣжавъ, сколько извѣстно было, чрезъ Марью Савишну Перекусихину, приближеннѣйшую къ Государынѣ даму {Состоявшую при ней камеръ-юнгферой.}, и брата фаворитова графа Валеріана Александровича, наболтала какіе-то вздоры, которымъ хотя въ полной мѣрѣ и не повѣрили, но поселила въ сердцѣ остуду, которая примѣчена была Державинымъ по самую ея кончину. Можетъ-быть и за то, что онъ по желанію ея, видя дворскія хитрости и безпрестанные себѣ толчки, не собрался съ духомъ и не могъ такихъ ей тонкихъ писать похвалъ, каковы въ одѣ Фелицѣ и тому подобныхъ сочиненіяхъ, которыя имъ писаны не въ бытность его еще при дворѣ: ибо издалека тѣ предметы, которые ему казались божественными и приводили духъ его въ воспламененіе, явились ему, при приближеніи къ двору, весьма человѣческими и даже низкими и недостойными великой Екатерины, то и охладѣлъ такъ его духъ, что онъ почти ничего не могъ написать горячимъ чистымъ сердцемъ въ похвалу ея {Ср. четырестишіе Державина На птичку, Т. III, стр. 482.}. Напримѣръ, я скажу, что она управляла государствомъ и самымъ правосудіемъ болѣе по политикѣ или своимъ видамъ, нежели по святой правдѣ. Вотъ тому доказательства: