Словомъ, вступивъ въ президенты коммерцъ-коллегіи, началъ онъ сбирать свѣдѣнія и законы, къ исправному отправленію должности его относящіеся. Вслѣдствіе чего хотѣлъ осмотрѣть складочные на биржѣ анбары альняные, пеньковые и прочіе, а по осмотрѣ вещей, петербургскій и кронштатскій порты; но ему то воспрещено было, и таможенные директоры и прочіе чиновники явное стали дѣлать неуваженіе и непослушаніе; а когда прибылъ въ С. Петербургъ изъ Неаполя корабль, на коемъ отъ вышеупомянутаго графа Моцениго присланъ былъ въ гостинцы кусокъ атласу женѣ Державина, то директоръ Даевъ, донеся ему о томъ, спрашивалъ, показывать ли тотъ атласъ въ коносаментахъ и какъ съ нимъ поступить; ибо таковые цѣновные товары ввозомъ въ то время запрещены были, хотя корабль отплылъ изъ Италіи прежде того запрещенія и объ ономъ знать не могъ. Но со всѣмъ тѣмъ Державинъ не велѣлъ тотъ атласъ отъ свѣдѣнія таможни утаивать, а приказалъ съ нимъ поступить по тому указу, коимъ запрещеніе сдѣлано, то есть отослать его обратно къ Моценигѣ. Директоръ, видя, что президентъ не поддался на соблазнъ, чѣмъ бы заслѣпилъ онъ себѣ глаза и далъ таможеннымъ служителямъ волю плутовать, какъ и при прежнихъ начальникахъ, то и вымыслили Алексѣевъ съ тѣмъ директоромъ клевету на Державина, которой бы замарать его въ глазахъ Императрицы, дабы онъ довѣренности никакой у ней не имѣлъ. Донесли Государынѣ, что будто онъ послѣ запретительнаго указа выписалъ тотъ атласъ самъ и приказалъ его ввезти тайно; а какъ таковые тайно привезенные товары велѣно было тѣмъ указомъ жечь, и сь тѣхъ, кто ихъ выписалъ, брать штрафъ, то и получили согласную съ тѣмъ отъ Государыни резолюцію. Державинъ не зналъ ничего, какъ вдругъ сказываютъ ему, что публично съ барабаннымъ боемъ предъ коммерцъ-коллегію на площади подъ именемъ его сожжены тайно выписанные имъ товары, и тогда получаетъ директоръ такъ-сказать ордеръ отъ Алексѣева, въ коемъ требуетъ онъ, чтобъ Державинъ взнесъ въ таможню положенный закономъ штрафъ. Такая дерзость бездѣльническая его какъ громомъ поразила; онъ написалъ на явныхъ справкахъ и доказательствахъ основанную записку, въ которой изобличалась явно гнусная ложь Алексѣева и Даева, и какъ не допущенъ былъ къ Императрицѣ, то чрезъ Зубова подалъ ту записку и просилъ по ней его ей доложить; но сколько ни хлопоталъ, не могъ получить не токмо никакой дѣльной Ея Величесгва резолюціи, но и никакого даже отъ самого Зубова отзыву.
Потомъ, вскорѣ послѣ того, призванъ онъ былъ именемъ Государыни въ домъ генералъ-прокурора (Самойлова), который объявилъ ему, что Ея Величеству угодно, дабы онъ не занимался и не отправлялъ должности коммерцъ-коллегіи президента, а считался бы онымъ такъ, ни во что не мѣшаясь. Державинъ требовалъ письменнаго о томъ указа; но ему въ томъ отказано. Видя таковое угнетеніе отъ той самой власти, которая бы по правотѣ его сама поддерживать долженствовала, не зналъ что дѣлать; а наконецъ, посовѣтавъ съ женою и съ другими, рѣшился подать Императрицѣ письмо о увольненіи его отъ службы. Пріѣхавъ въ Царское Село, гдѣ въ то время Императрица проживала, адресовался съ тѣмъ письмомъ къ Зубову; онъ велѣлъ подать чрезъ статсъ-секретарей. Просилъ Безбородку, Турчанинова, Попова, Храповицкаго и Трощинскаго; но никто онаго не приняли, говоря, что не смѣютъ. Итакъ убѣдилъ просьбою камердинера Ивана Михайлова Тюльпина, который былъ самый честнѣйшій человѣкъ и ему благопріятенъ. Онъ принялъ и отнесъ Императрицѣ. Чрезъ часъ время, въ который Державинъ, походя по саду, пошелъ въ комнату Зубова навѣдаться, какой успѣхъ письмо его имѣло, находитъ его блѣднаго, смущеннаго, и сколько онъ его ни вопрошалъ, ничего не говорящаго; наконецъ за тайну Тюльпинъ открылъ ему, что Императрица по прочтеніи письма чрезвычайно разгнѣвалась, такъ что вышла изъ себя, и ей было-сдѣлалось очень дурно. Поскакали въ Петербургъ за каплями, за лучшими докторами, хотя и были тутъ дежурные. Державинъ, услыша сіе, не остался долѣе въ Царскомъ Селѣ, но не дождавшись резолюціи, уѣхалъ потихоньку въ Петербургъ и ждалъ спокойно своей судьбы; но ничего не вышло, такъ что онъ принужденъ былъ опять въ недоумѣніи своего президенства по прежнему шататься.
Между тѣмъ, какъ при началѣ своего вступленія въ должность президента усмотрѣлъ онъ по балансу, отъ коммерцъ-коллегіи Императрицѣ поданному, что въ 1793 году перевѣсъ торговли 31-мъ милліономъ рублей превышалъ къ нашей сторонѣ противъ иностранныхъ, а курсъ былъ не выше 22-хъ штиверовъ, то и удивился онъ, какъ это могло случиться, что намъ перевели иностранные чистыми деньгами таковую довольно знатную сумму, а курсъ былъ такъ для насъ низокъ, что будто мы имѣли нужду перевесть за иностранные товары въ чужіе краи такое или болѣе количество наличныхъ денегъ; ибо курсъ ничто иное какъ ходъ денегъ, въ ту или другую сторону требованіемъ оныхъ усугубляющійся. Въ разсужденіи чего и далъ онъ коммерцъ-коллегіи предложеніе, чтобъ она сіе обстоятельство въ торговлѣ, какъ можно наивѣрнѣе, по всѣмъ таможнямъ изслѣдовала и увѣдомила бы его о причинѣ, отъ чего, когда балансъ торга на нашей сторонѣ, а курсъ на иностранной? Чрезъ нѣсколько мѣсяцевъ коллегія доказательнымъ образомъ дала знать, что при упадкѣ курса превосходный балансъ ничто иное есть, какъ плутовство иностранныхъ купцовъ съ сообществомъ нашихъ таможенныхъ служителей, и бываетъ именно отъ того: выпускные наши товары объявляются настоящею цѣною и узаконенныя пошлины въ казну съ той цѣны берутся, а иностранные объявляютъ иногда цѣну ниже 10-ю процентами, слѣдовательно болѣе десяти частей уменьшаютъ балансъ въ товарахъ и болѣе 10-и процентовъ крадутъ пошлинъ. Итакъ, сравнивъ количество отпускныхъ товаровъ нашихъ съ иностранными цѣновными, выходитъ балансъ на нашей сторонѣ, а дѣйствительная выгода торга и курсъ на иностранной, не говоря о уменьшеніи пошлинъ, ибо мы переводимъ денегъ 10, а получаемъ вмѣсто того только 1 процентъ. Державинъ, открывъ таковую государственную кражу, думалъ сдѣлать выслугу для Имперіи и благоугодное Императрицѣ: подалъ о томъ рапортъ какъ Сенату, такъ и ей краткую, но ясную записку; но что же? Вмѣсто оказательства какого-либо ему благоволенія, хладнокровно о томъ замолчали. Послѣ, какъ ниже увидимъ, вышла еще непріятность. Сказываютъ, что будто таковая правда была Императрицѣ непріятною, что въ ея правленіе и при ея учрежденіи могла она случиться или, лучше, обнаружиться. Вотъ каково самолюбіе въ властителяхъ міра! И вредъ -- не вредъ, и польза -- не польза, когда только имъ они неблагоугодны. -- Не будучи Державинъ по прошенію уволенъ отъ службы, долженъ былъ онъ остаться и переносить ея горести.
Іюля 15-го числа 1794 году скончалась у него первая жена {Ср. выше, въ перепискѣ, No 783, и Т. I, стр. 570-585.}. Не могши быть спокойнымъ о домашнихъ недостаткахъ и по службѣ непріятностяхъ, чтобъ отъ скуки не уклониться въ какой развратъ, женился онъ генваря 31-го дня 1795 году на другой женѣ, дѣвицѣ Дарьѣ Алексѣевнѣ Дьяковой. Онъ избралъ ее такъ же, какъ и первую, не по богатству и не по какимъ-либо свѣтскимъ разсчетамъ, но по уваженію ея разума и добродѣтелей, которыя узналъ гораздо прежде, чѣмъ на ней женился, отъ обращенія съ сестрою ея Марьею Алексѣевною {Львовою; о ней и другихъ названныхъ здѣсь лицахъ см. Т. I, стр. 584, а также и въ прочихъ Томахъ.} и всѣмъ семействомъ отца ея, бригадира Алексѣя Аѳанасьевича Дьякова, и зятьевъ ея, Николая Александровича Львова, графа Якова Ѳедоровича Стейнбока и Василья Васильевича Капниста, какъ выше видно, пріятелей его. Причиною наиболѣе было сего союза слѣдующее домашнее приключеніе. Въ одно время, сидя въ пріятельской бесѣдѣ, первая супруга Державина и вторая, тогда бывшая дѣвица Дьякова, разговорились между собою о счастливомъ супружествѣ. Державина сказала: ежелибъ она г-жа Дьякова вышла за г. Дмитріева, который всякій день почти въ домѣ Державина и коротко былъ знакомъ, то бы она не была безсчастна. "Нѣтъ", отвѣчала дѣвица: "найдите мнѣ такого жениха, каковъ вашъ Гаврилъ Романовичъ, то я пойду за него, и надѣюсь, что буду съ нимъ счастлива." Посмѣялись, и начали другой разговоръ. Державинъ, ходя близъ ихъ, слышалъ отзывъ о немъ дѣвицы, который такъ въ умѣ его напечатлѣлся, что, когда онъ овдовѣлъ и примыслилъ искать себѣ другую супругу, она всегда воображенію его встрѣчалась. Когда же прошло почти 6 мѣсяцевъ послѣ покойной, и дѣвица Дьякова съ сестрою своею графинею Штейнбоковою {Катериной Алексѣевной.} изъ Ревеля пріѣхала въ Петербургъ, то онъ, но обыкновенію, какъ знакомымъ дамамъ сдѣлалъ посѣщеніе. Они его весьма ласково приняли; онъ ихъ звалъ, когда имъ вздумается, къ себѣ отобѣдать. Но поселившаяся въ сердцѣ искра любви стала разгораться, и онъ не могъ далѣе отлагать, чтобъ не начать самымъ дѣломъ предпринятаго имъ намѣренія, хотя многія богатыя и знатныя невѣсты -- вдовы и дѣвицы -- оказывали желаніе съ нимъ сближиться; но онъ позабылъ всѣхъ, и вслѣдствіе того на другой день, какъ у нихъ былъ, послалъ записочку, въ которой просилъ ихъ къ себѣ откушать и дать приказаніе повару, какія блюда они прикажутъ для себя изготовить. Симъ онъ думалъ дать разумѣть, что дѣлаетъ хозяйкою одну изъ званыхъ имъ прекрасныхъ гостей, разумѣется, дѣвицу, къ которой записка была надписана. Она съ улыбкою отвѣтствовала, что обѣдать они съ сестрою будутъ, а какое кушанье приказать приготовить, въ его состоитъ волѣ. Итакъ они у него обѣдали; но о любви или, простѣе сказать, о сватовствѣ никакой рѣчи не было. -- На другой или на третій день поутру, зайдя посѣтить ихъ и нашелъ случай съ одной невѣстой говорить, открылся ей въ своемъ намѣреніи, и какъ не было между ими никакой пылкой страсти, ибо жениху было болѣе 50-и, а невѣстѣ около 30-и лѣтъ, то и соединеніе ихъ долженствовало основываться болѣе на дружествѣ и благопристойной жизни, нежели на нѣжномъ страстномъ сопряженіи. Вслѣдствіе чего отвѣчала она, что она принимаетъ за честь себѣ его намѣреніе, но подумаетъ, можно ли рѣшиться въ разсужденіи прожитка; а онъ объявилъ ей свое состояніе, обѣщавъ прислать приходныя и расходныя свои книги, изъ коихъ бы усмотрѣла, можетъ ли она содержать домъ сообразно съ чиномъ и лѣтами. Книги у ней пробыли недѣли двѣ, и она ничего не говорила. Наконецъ сказала, что она согласна вступить съ нимъ въ супружество {См. выше, въ перепискѣ, рядъ записокъ Державина къ невѣстѣ, NoNo 792-797, и письмо къ Мертваго, No 798.}. Такимъ образомъ совокупилъ свою судьбу съ сей добродѣтельной и умной дѣвицею, хотя не пламенною романическою любовью, но благоразуміемъ, уваженіемъ другъ друга и крѣпкимъ союзомъ дружбы. Она своимъ хозяйствомъ и прилежнымъ смотрѣніемъ за домомъ не токмо доходы нашла достаточными для ихъ прожитка; но, поправивъ разстроенное состояніе, присовокупила въ теченіе 17-и лѣтъ недвижимаго имѣнія, считая съ великолѣпными пристройками домовъ, едва ли не половину, такъ что въ 1812 году, когда сіи Записки писаны, было за ними вообще въ разныхъ губерніяхъ уже около 2000 душъ и два въ Петербургѣ каменные знатные дома {Одинъ изъ нихъ былъ близъ Измайловскаго моста (Т. V, стр. 779, 782), -- нынѣ зданіе Римско-католической коллегіи, а другой на Сѣнной (см. въ настоящ. Т., стр. 112).}.
Въ теченіе 1795 года онъ пытался еще лично проситься у Государыни, хотя не въ отставку, но въ отпускъ на годъ, для поправленія своей экономіи {Онъ сбирался посѣтить свое оренбургское имѣніе, особенно для распоряженія по винокуренному заводу; о планѣ этого путешествія см. выше письма къ Мертваго, въ концѣ 1795 и въ первой половинѣ 1796 г., NoNo 804-809. О неудовольствіяхъ же по коммерцъ-коллегіи см. переписку съ П. А. Зубовымъ, NoNo 781 и 782.}. Государыня отвѣтствовала, что она прикажетъ записать о томъ указъ въ Сенатѣ генералъ-прокурору; но вмѣсто того, состоявшимся чрезъ нѣсколько дней указомъ по случаю открывшагося въ государственномъ заемномъ банкѣ расхищенія суммъ, до 600,000 рублевъ, опредѣленъ онъ въ коммиссію для изслѣдованія той покражи. Президентомъ оной сдѣланъ главный директоръ того банка графъ Завадовскій; ( членами:) правящій генералъ-губернаторскую должность въ Петербургѣ генералъ-поручикъ Архаровъ; главный директоръ ассигнаціонаго банка сенаторъ Мятлевъ {Петръ Васильевичъ Мятлевъ, отецъ автора Курдюковой.} и коммерцъ-коллегіи президентъ и сенаторъ Державинъ. Случай сей достоинъ подробнѣйшаго описанія. Когда объявленъ указъ о томъ слѣдствіи, -- это было на другой день Рождества ( 1795 ), -- Державинъ былъ во дворцѣ. Г. Терскій, бывшій тогда генералъ-рекетмейстеромъ, докладчикъ по тяжебнымъ процессамъ, имѣлъ вліяніе на всѣ дѣла, частію явно и подъ рукою, бывъ близокъ къ Государынѣ. Онъ, подошедъ къ Державину, отвелъ его на сторону и, съ заклятіемъ никому не сказывать, шепнулъ ему по дружбѣ, будто отъ себя, что когда открылась пропажа казны въ банкѣ, то графъ Завадовскій ночью тайно вывезъ къ себѣ въ домъ два сундука, одинъ съ серебромъ, другой съ золотомъ: то чтобы онъ держалъ ухо востро и былъ остороженъ. Получивъ таковое важное извѣстіе, Державинъ разсуждалъ самъ въ себѣ: нельзя, чтобъ Терскій открылъ ему такую тайну безъ свѣдѣнія Императрицы; а потому и рѣшился также подъ рукою сказать любимцу Зубову, дабы испытать его, кáкъ онъ отзовется. Сей молодой временщикъ хотя по обыкновенію его не сказалъ ни да, ни нѣтъ, но на лицѣ его написано было, что онъ не безъ удовольствія принялъ сіе извѣстіе. Итакъ Державинъ принялъ намѣреніе дѣйствоватъ по сущей правдѣ и доводить о всемъ чрезъ него до свѣдѣнія Государыни; ибо что ему было извѣстно, то всемѣрно и она знала; но это такъ было искусно скрыто, что никоимъ образомъ участія ея въ чемъ-либо дознаться было невозможно. Съ перваго засѣданія коммиссіи, когда поручено было Державину написать вопросные пункты кассиру (Кельбергу {Андрей Иван. Кельбергъ, колл. асс., былъ старшимъ кассиромъ 1-й экспедиціи заемнаго банка.}) и кассиршѣ банка, относительно перваго -- неисполненія должности, а второй -- покупки и продажи весьма дорогихъ бриліантовыхъ вещей, примѣтилъ онъ Державинъ не токмо неравнодушіе, но даже пристрастіе президента къ подсудимымъ: ибо онъ многіе весьма нужные пункты вымарывалъ. А какъ и Архаровъ, будучи короткій пріятель (по связи съ Безбородкою) съ Трощинскимъ и съ графомъ Завадовскимъ, а Мятлевъ, по ласкательству къ Зубову, чтобъ не обнаружить его видимаго притѣсненія къ подсудимому такъ-сказать президенту, молчали, то и Державинъ долженъ былъ на противорѣчія Завадовскаго соглашаться. Поелику жъ таковыми слабыми или, лучше сказать, малозначащими вопросами ничего не открывалось, то и положено было мужа и жену Кельберговыхъ увѣщавать чрезъ священника. Когда сей увѣщавалъ кассиршу, стоящую предъ распятіемъ на колѣняхъ, въ виду ея мужа въ отверзтую дверь, бывшаго въ другой комнатѣ наединѣ съ Державинымъ, то сей послѣдній, какъ съ подсудимыми весьма снисходительно обращался и подавалъ даже надежду заступить ихъ, гдѣ только будетъ возможно; то кассиръ просилъ его убѣдительно сказать ему его судьбину, что удержитъ ли онъ свое званіе, какъ ему нѣкоторые обѣщаютъ. Державинъ отвѣтствовалъ ему скромно и чистосердечно, что онъ человѣкъ умный, самъ знаетъ законы и свое преступленіе: то можетъ рѣшить самъ свою судьбину, а онъ его угнетать не будетъ, зная, что, безъ слабости или, лучше, попущенія начальства, въ преступленіе сіе, толь долго продолжавшееся, ему одному впасть было не дюжно, ибо онъ (кассиръ), мѣсяцевъ чрезъ 6 ходя въ кладовой сундукъ за замками и печатьми прочихъ членовъ, вносилъ съ собою въ карманахъ завернутую простую бумагу въ пакетахъ съ надписью 10,000 рублей и клалъ оные тайно въ сундукъ на мѣсто тѣхъ, въ которыхъ хранились въ томъ сундукѣ настоящіе пакеты, а потому и не почитаетъ онъ его столь виновнымъ, какъ начальниковъ. Сіе ободрило преступника. Державинъ, видя то, просилъ его также пріятельски, чтобъ онъ ему самъ открылся чистосердечно (обѣщая съ клятвою никому не сказывать и въ дѣло не вводить то, что онъ ему по совѣсти скажетъ), а именно -- вывезъ ли Завадовскій тайно изъ банка два сундука, какъ выше явствуетъ, съ серебромъ и золотомъ? Кельбергъ отвѣтствовалъ: "Вывезъ." -- "Какимъ образомъ?" -- "Вотъ какъ: когда надобно было нѣкоторую выдачу денегъ изъ того сундука сдѣлать, и я со дня на день откладывалъ, ожидая взносу отъ кого-либо постороннихъ суммъ, какъ то не разъ бывало, дабы удовольствовать ту выдачу, потому что въ сундукѣ счисляющіеся 600,000 рублей въ пакетахъ съ надписями, на каждомъ по 10,000 руб., были все съ пустыми бумагами; но какъ отъ сильнаго настоянія членовъ невозможно уже было не открыть сундука, то съ открытіемъ онаго и обнаружилось давио таившееся похищеніе. Главный директоръ какъ скоро узналъ объ ономъ, тотчасъ побѣгъ {Сохраняемъ здѣсь чтеніе Р. Б., хотя слова "тотчасъ побѣгъ" и не передаютъ того, что слишкомъ неразборчиво написано въ ркп.}, донесъ Государынѣ, а между тѣмъ при наступившей ночи велѣлъ вывезть помянутые два сундука къ себѣ". Узнавъ Державинъ отъ кассира Кельберга сію важную тайну, держалъ свое слово, не открывалъ никому оной, пока наконецъ сама по себѣ по производству дѣла не открылась. По отобраніи отвѣтовъ отъ похитителей, мужа и жены, которая на казенныя похищенныя деньги покупала дорогія бриліантовыя вещи, дабы, дорогою цѣною продавъ оныя при торжествѣ шведскаго мира Государынѣ, взнесть оныя въ банкъ, надобно спросить членовъ банка, соблюдали ли они учрежденія банковыя относительно храненія казны и свидѣтельства оной. Тутъ вышелъ споръ: Завадовскій, Архаровъ и Мятлевъ говорили, что надобно съ прописаніемъ вопросовъ послать въ банкъ сообщеніе; но Державинъ настоялъ держаться силы законовъ, кои предписывали о похищеніи казны производить строгое изслѣдованіе, допрашивая подсудимыхъ лично предъ налоемъ, а не чрезъ сообщенія. Долго спорили, и рѣшили тѣмъ, чтобъ спросить Государыню. Поелику жъ ей всѣхъ законовъ помнить не возможно было, то Державинъ, вставъ до свѣту, написалъ записку къ Зубову, въ коей прописалъ споръ и законъ, оный разрѣшающій. Въ обыкновенный часъ пришелъ Архаровъ съ докладомъ. Государыня отозвалась ему, что не было никакой нужды докладывать о томъ, на что есть законы: поступили бы по онымъ. Послѣ сего, нечего дѣлать, должно было лично всѣхъ призвать въ коммиссію и дать имъ вопросные пункты; но какъ всѣ за сіе вознегодовали сильно на Державина, то онъ принужденъ былъ всѣми возможными средствами умягчить ихъ ярость, а для того и выдумалъ средство, чтобъ на бумагѣ удовлетворить закону, а на самомъ дѣлѣ -- противуборствующей себѣ сторонѣ, въ надеждѣ, что вопрошаемые признаются чистосердечно въ неисполненіи ихъ должностей, и въ винахъ своихъ прибѣгнутъ къ милосердію Императрицы, прося у нея прощенія. Вслѣдствіе чего, давъ имъ каждому вопросные пункты, дозволилъ всѣмъ быть въ одной комнатѣ и, посовѣтовавъ между собою, написать ихъ отвѣты. Они то и сдѣлали; но вмѣсто того, чтобъ признаніемъ винъ или упущенія своихъ должностей учинить слѣдствію конецъ, они отвѣтствовали, что всѣ подробности правилъ банковыхъ относительно храненія и свидѣтельства казны ими свято сохранены были; а какимъ образомъ пропали деньги, они не знаютъ.
Таковое слѣдствіе, что ни денегъ, ни виновныхъ не нашли, смѣшно было всякому; ибо кассиръ не могь невидимкою дѣлать похищеніе, когда бы члены исполняли по законамъ свою должность, при себѣ его всегда пускали въ сундукъ и въ пакетахъ всякій разъ сами пересчитывали деньги. А потому Державинъ, чтобъ не быть самой коммисіи виноватою въ слабомъ изслѣдованіи, настоялъ уже, чтобъ банковыхъ членовъ въ другой разъ призвать и лично спросить всякаго порознь, извлекши вопросы изъ показаніевъ Кельберга, жены его и прочихъ подсудимыхъ, какъ-то: маклеровъ и иностранныхъ купцовъ, которые прикосновенны были къ сему дѣлу переводомъ своихъ суммъ въ банкъ и продажею Кельбергшею и покупкою у ней бриліантовыхъ вещей. Нечего дѣлать: должны были прочіе члены на такое Державина мнѣніе согласитъся; вслѣдствіе чего вторично призваны были въ коммиссію банковые судьи и прочіе служители. Всякому даны были порознь вопросные пункты; но чтобъ чувствительно не обидѣть ихъ и не допрашивать предъ налоемъ, то разставлены были въ одной комнатѣ въ нѣкоторомъ разстояніи столы, и приказано было имъ всякому на своей бумагѣ писать свои отвѣты; но чтобъ они не стакнулись по-прежнему и открыли бы всю истину, то Державинъ ходилъ между столами и надзиралъ за ними. Натурально, чрезъ сей способъ невозможно было уже имъ стакнуться. Писали, кто что вѣдалъ, между прочими совѣтникъ Розановъ {Петръ Григ. Розановъ былъ правителемъ канцеляріи банковаго правленія ( Мѣсяцосл. 1795, стр. 39).} показалъ, что два сундука съ золотомъ и серебромъ вывезены были главнымъ директоромъ въ его домъ въ самый день открытаго въ банкѣ похищенія, о чемъ объяснится ниже. Коль скоро прочтено сіе, то Державинъ приказалъ ввести въ присутствіе Кельберга и, будто ничего на зная, спросилъ у него: "Правда ли что г. совѣтникъ Розановъ показываетъ?" Кельбергъ отвѣчалъ: "Правда". Г. Завадовскій поблѣднѣлъ. Записаны Розаново показаніе и Кельберговъ отвѣтъ въ журналъ, которые въ меморіяхъ вседневно чрезъ Трощинскаго подносились Императрицѣ. Завадовскій сказался больнымъ и болѣе двухъ недѣль не присутствовалъ въ коммиссіи. Наконецъ выѣхалъ, и какъ случились въ комнатѣ только трое, онъ г. Завадовскій, Архаровъ и Державинъ, то первые двое униженнымъ образомъ послѣднему кланялись почти въ землю, упрашивали его, чтобъ изъ меморіи показанія Розанова вычернить и не доводить оныхъ до свѣдѣнія Императрицы; но какъ это было бы противъ присяги, да и Зубовъ о семъ уже чрезъ него зналъ, то онъ и не могъ на толь измѣнническій поступокъ согласиться.
Такимъ образомъ открытъ сталъ главный преступникъ. А какъ Императрица приказала взять съ него объясненіе, что это за сундуки и съ какимъ были золотомъ и серебромъ, то и отвѣтствовалъ онъ чрезъ Архарова, что то былъ ломъ, золотыя старыя табакерки и всякая серебряная посуда, которыя содержаны у него были для лучшаго сохраненія въ кладовыхъ банка: то онъ и приказалъ вывезть, коль скоро приказалъ запечатывать банкъ, яко ему не принадлежащія вещи. Коммиссія препоручила Державину о всемъ томъ, что по слѣдствію открыла, написать къ Императрицѣ докладъ. Надобно было сообразить всѣ обстоятельства основательно, не упустя ничего нужнаго, и не примѣшать ничего посторонняго, а паче какъ предсѣдатель самъ былъ прикосновенъ къ дѣлу, то чтобъ не зацѣпить его какъ-либо обидно и слишкомъ выразительно, да также и не закрыть, а потому и требовалось великой осторожности, слѣдовательно и время. Но товарищи, а особливо Архаровъ, сильно торопили написаніемъ доклада, (дабы) можетъ-быть для того, чтобъ не выработать основательно всѣхъ происшествій. Но какъ бы то ни было, докладъ Государынѣ поданъ; она отдала его въ Сенатъ на разсмотрѣніе. Тамъ сильная партія г. Завадовскаго, т. е. генералъ-прокуроръ Самойловъ, сенаторъ Васильевъ, Колокольцовъ и прочіе, уговоренные гг. Безбородкою и Трощинскимъ, постарались слѣдствіе представить будто неяснымъ и нужнымъ пополнить, вслѣдствіе чего передопрашиваны подсудимые, и записка, представленная въ коммиссію Кельбергшею отъ директора Зайцова {Алексѣй Алексѣевичъ Зайцовъ, конечно братъ Василія Алексѣевича, съ которымъ Державинъ переписывался изъ Тамбова (см. Т. V), въ спискѣ служащихъ означенъ совѣтникомъ правленія заемнаго банка и завѣдующимъ 3-ею его экспедиціею. -- Въ фразѣ текста недостаетъ глагола; не слѣдуетъ ли разумѣть "и читана была записка"?}, которою сей директоръ предостерегалъ кассира, дабы онъ держаль ухо востро, по случаю имѣющаго быть свидѣтельства въ банкѣ вслѣдствіе имяннаго повелѣнія Императрицы: когда она, узнавъ, что кассирша чрезъ камердинера Захара Зотова предлагала ей, не угодно ли будетъ при шведскомъ мирѣ для подарковъ купить дорогую бриліантовую шпагу, то она, усумнясь, откуда кассиршѣ взять толь драгоцѣнную вещь, приказала главнымъ директорамъ банковъ, а именно: Завадовскому заемный, а Мятлеву ассигнаціонный освидѣтельствовать и ей о цѣлости казны репортовать. Мятлевъ въ тотъ же часъ то исполнилъ, а Завадовскій поручилъ сіе первому управляющему, директору Хатову {Въ спискѣ чиновъ Илъя Меркулъевичъ Хатовъ показанъ первымъ совѣтникомъ правленія заемнаго банка.}, который, сколько открывалось по дѣлу, былъ нѣкоторыми вещами задобренъ отъ кассира и къ скорому свидѣтельству не приступилъ, а отложилъ оное до завтра и предувѣдомилъ Зайцова, втораго директора, у котораго въ особливомъ надзираніи была казна и кассиръ, а сей чрезъ вышепомянутую записку предостерегъ онаго. Симъ образомъ обманули ложнымъ свидѣтельствомъ Хатова, а сей ложнымъ рапортомъ -- Завадовскаго, или они и сами всѣ знали о употребленіи казенныхъ денегъ на покупку бриліантовыхъ вещей, но только похищенія казны не открыли, и Завадовскій донесъ Императрицѣ, что казна цѣла.
Таковымъ проворствомъ сіе дѣло тогда было затушено, но послѣ того уже года чрезъ три, когда похищеніе суммъ умножилось, вышеописаннымъ незапнымъ образомъ открылось. Къ самому сему соблазну торговать казенными деньгами поводомъ предполагать никого другаго не можно, какъ графа Завадовскаго, потому что онъ, когда послѣ графа Брюса сдѣланъ главнымъ директоромъ банка {Ср. выше стр. 561. Заемный банкъ былъ учрежденъ не прежде 1786 года (Т. V, стр. 492); слѣдовательно здѣсъ рѣчь идетъ о прежнемъ, дворянскомъ банкѣ, директоромъ котораго графъ Яковъ Александровичъ Брюсъ считался еще въ 1782 году, во время своего отпуска въ чужіе краи. Графъ Завадовскій, исправлявшій тогда его должность, окончательно занялъ это мѣсто съ 16-го февраля 1783 года (см. Мѣсяцословы ).} и, при наступленіи трети, требовалъ себѣ жалованья серебромъ; но какъ положенная въ оный банкъ серебромъ капитальная сумма никуды по законамъ въ расходъ не употреблялась, напротивъ того процентами накоплена была, ибо въ расходъ употреблялась мѣдная ( монета ): то при годовомъ счетѣ и стало недоставать оной нѣсколько тысячъ рублей, которыя перебралъ себѣ главный директоръ въ жалованье. А потому, чтобъ пополнить оную, и выдумали средство заимщикамъ въ ссуду выдавать деньги не за указные 6, а за 12 и за 15 процентовъ, обращая сей излишекъ въ наполненіе серебра. Но какъ мало сего г. Завадовскому показалось, что онъ жалованье свое получалъ серебромъ, а захотѣлъ еще онымъ пользоваться и сверхъ того чрезъ промѣнъ своихъ ассигнацій безъ всякаго платежа лажа рубль за рубль, то и поставилъ онъ съ своими, или съ князя Голицына суммами вышепомянутые сундуки, одинъ съ серебромъ и золотомъ, а другой съ ассигнаціями, изъ которыхъ изъ одного въ другой и переводили монету безъ всякой огласки, грабя заимщиковъ, какъ выше сказано, лихвою процентовъ; но чтобъ сіе было тайно и не падало на счетъ банка, что онъ излишніе беретъ проценты, то когда требовали заимщики въ ссуду себѣ денегъ, то всегда говорили, что денегъ въ кассѣ нѣтъ, и совѣтовали просить у купцовъ, чтобъ они внесли въ банкъ потребную имъ сумму, а изъ онаго и производили уже по обыкновенному канцелярскому порядку выдачу. Но какъ купцы (разумѣется, большею частію иностранные) не находили своихъ разсчетовъ отдавать въ банкъ свои суммы за указные процепты, то и платили имъ заимщики вышеписанные 12 или 15 процентовъ, которые раздѣляемы были съ тѣми купцами, съ маклерами и съ банкомъ или, лучше, съ главнымъ директоромъ онаго; а заимщики, давая обязательство на серебро, получали мѣдныя. Симъ средствомъ серебряная казенпая монета была въ банкѣ сохраняема. Завадовскій промѣнивалъ свои ассигнаціи на серебро, купцы, маклеры и банковые служители имѣли свой кормъ; одни заимщики терпѣли, и потому-то кассиръ Кельбергъ, бывши употребленъ въ сей оборотъ, былъ у главнаго директора и прочихъ чиновниковъ въ великомъ довѣріи, и на сіе-то надѣясь, вошелъ онъ со вторымъ директоромъ Зайдовымъ въ толь короткую связь, что брали казенныя деньги на покупку бриліантовъ, дабы, продавъ ихъ Императрицѣ съ барышемъ, взнести въ казну забранныя ими суммы и сверхъ того имѣть себѣ какой-либо прибытокъ. Вотъ истинная причина и развязка сего похищенія, которыя хотя довольно въ докладѣ были видны, но -- безъ собственнаго виновныхъ признанія и явнаго въ томъ доказательства какъ не можно было ихъ точно и обвинять, для того что съ главнаго директора, яко съ предсѣдателя коммиссіи, и отвѣтовъ не брано и брать оныхъ безъ особаго имяннаго повелѣнія было не можно: то и предоставлялось сіе разрѣшенію Императрицы. Державинъ же съ своей души упрекъ совѣсти въ слабомъ изслѣдованіи свергнулъ тѣмъ, что сдѣлалъ на все ясныя съ своей стороны примѣчанія и отдалъ ихъ Зубову для донесенія Государынѣ. Отдалъ ли онъ ихъ ей, того не извѣстно, но только докладъ по самую кончину ея пролежалъ у ней въ кабинетѣ нерѣшенымъ; а по воцареніи Павла, Безбородко съ Трощинскимъ такъ смастерили сіе воровское дѣло, что Зайцову и прочимъ будто за напрасное претерпѣніе даны въ награжденіе деревни; только кассиръ съ женою сосланы въ Сибирь, и то, какъ слышно, просто на житье, а не на каторгу.
Вотъ съ какою вѣрностію служатъ приближенные къ государю вельможи; то какъ можно ожидать отъ нихъ общаго блага? Но возвратимся еще къ остатку царствованія Екатерины. Въ продолженіе 1795 и 1796 года случились съ Державинымъ еще примѣчательныя событія.
Первое. По желанію Императрицы, какъ выше сказано, чтобъ Державинъ продолжалъ писать въ честь ея болѣе въ родѣ Фелицы, хотя далъ онъ ей въ томъ свое слово, но не могъ онаго сдержать по причинѣ разныхъ придворныхъ каверзъ, коими его безпрестанно раздражали: не могъ онъ воспламенить такъ своего духа, чтобъ поддерживать свой высокій прежній идеалъ, когда вблизи увидѣлъ подлинникъ человѣческій съ великими слабостями. Сколько разъ ни принимался, сидя по недѣлѣ для того запершись въ своемъ кабинетѣ, но ничего не въ состояніи былъ такого сдѣлать, чѣмъ бы онъ былъ доволенъ: все выходило холодное, натянутое и обыкновенное, какъ у прочихъ цѣховыхъ стихотворцевъ, у коихъ только слышны слова, а не мысли и чувства. -- Итакъ не зналъ, что дѣлать; но какъ покойная жена его любила его сочиненія, съ жаромъ и мастерски нерѣдко читывала ихъ при своихъ пріятеляхъ, то изъ разныхъ лоскутковъ собрала она ихъ въ одну тетрадь (которая хранится нынѣ въ библіотекѣ графа Алексѣя Ивановича Пушкина въ Москвѣ {Изъ этого замѣчанія можно заключить, что еще и это мѣсто автобіографіи Державина писано имъ въ первой половинѣ 1812-го года или, по крайней мѣрѣ, до разоренія Москвы во время нашествія Наполеона, -- вѣроятно на Званкѣ. Ср. выше стр. 685.}) и, переписавъ начисто своею рукою, хранила у себя. Когда же мужъ безпокоился, что не можетъ ничего по обѣщанію своему сдѣлать для Императрицы, то она совѣтовала поднести ей то, что уже написано, въ числѣ коихъ были и такія піесы, кои еще до свѣдѣнія ея не доходили; сказавъ сіе, подала къ удивленію его переписанную ею тетрадь. Не имѣя другаго средства исполнить волю Государыни, обрадовался онъ сему собранію чрезвычайно. Просилъ пріятеля своего Алексѣя Николаевича Оленина нарисовать ко всякой поэмкѣ приличныя картинки (виньеты), и, переплетя въ одну книгу, съ посвятительнымъ письмомъ, поднесъ лично въ ноябрѣ 1795 году {См. Т. I, Предисловіе, стр. XIII, ХІV, XXX и д.}. Государыня, принявъ оную, какъ казалось съ благоволеніемъ, занималась чтеніемъ оной сама, какъ камердинеръ ея г. Тюльпинъ сказывалъ, двои сутки; но по прочтеніи отдала г. Безбородкѣ, а сей г. Трощинскому, -- съ каковымъ намѣреніемъ, неизвѣстно. Недѣли съ двѣ прошло, что никто ни слова не говорилъ; но только, когда по воскресеньямъ пріѣзживалъ авторъ къ двору, то примѣтилъ въ Императрицѣ къ себѣ холодность, а окружающіе ее бѣгали его, какъ бы боясь съ нимъ даже и встрѣтиться, не токмо говорить. Не могъ онъ придумать, что тому была за причина. Наконецъ, въ третье воскресенье рѣшился онъ спросить Безбородку, говоря: слышно, что Государыня сочиненія его отдала его сіятельству, то съ чѣмъ, и будутъ ли они отпечатаны? Онъ, услышавъ отъ него вопросъ сей, побѣжалъ прочь, бормоча что-то, чего не можно было выразумѣть. Не зная, что это значигъ, и будучи званъ тогда обѣдать къ графу Алексѣю Ивановичу Пушкину, поѣхалъ къ нему. Тамъ встрѣтился съ нимъ хорошій его пріятель Яковъ Ивановичъ Булгаковъ, что былъ при Екатеринѣ посланникомъ при Оттоманской Портѣ, а при Павлѣ генералъ-губернаторомъ въ Польскихъ губерніяхъ {Павелъ назначилъ Булгакова гражданскимъ губернаторомъ въ Литовскую губернію (послѣ составились изъ нея Виленская и Гродненская).}. Онъ спросилъ его: "Что ты, братецъ, пишешь за якобинскіе стихи?" -- "Какіе?" -- "Ты переложилъ псаломъ 81-й, который не можетъ быть двору пріятенъ". -- "Царь Давидъ", сказалъ Державинъ; "не былъ якобинецъ, слѣдовательно пѣсни его не могутъ быть никому противными." -- "Однако", заключилъ онъ, "по нынѣшнимъ обстоятельствамъ дурно такіе стихи писать". Но гораздо послѣ того Державинъ узналъ отъ француженки Леблеръ {Г-жа Leblaire-Leboeuf (послѣднее -- имя ея мужа, остававшагося во Франціи) была эмигрантка хорошей фамиліи и впослѣдствіи возвратилась на родину, какъ сказывала ея ученица, покойная Ел. Ник. Львова.}, бывшей у племянницъ его Львовыхъ учительницей, что во время французской революціи въ Парижѣ сей самый псаломъ былъ якобинцами перифразированъ и пѣтъ по улицамъ для подкрѣпленія народнаго возмущенія противъ Людовика ХVІ. Какъ Державинъ тогда совсѣмъ того не зналъ, то и былъ спокоенъ; но, пріѣхавъ отъ графа Пушкина съ обѣда, ввечеру услышалъ онъ отъ посѣтившаго его г. Дмитріева, того самаго, о коемъ выше сказано {См. выше стр. 673.}, что будто велѣно его секретно (разумѣется, чрезъ Шишковскаго) спросить, для чего онъ и съ какимъ намѣреніемъ пишетъ такіе стихи? Державинъ почувствовалъ подыскъ вельможъ, ему недоброжелательныхъ, что непріятно имъ видѣть въ одѣ Вельможа и прочихъ его стихотвореніяхъ развратныя ихъ лицеизображенія: тотчасъ, не дождавшись ни отъ кого вопросовъ, сѣлъ за бюро и написалъ анекдотъ, который можно читать въ прозаическихъ его сочиненіяхъ въ Ѵ-й части, въ коемъ ясно доказалъ, что тотъ 81-й псаломъ перифразированъ имъ безъ всякаго дурнаго намѣренія и напечатанъ въ мѣсячныхъ изданіяхъ подъ именемъ Зеркало Свѣта въ 1786 году {Точнѣе, въ 1787. Обо всѣхъ этихъ обстоятельствахъ ср. Т. I, стр. 111--115, и Т. III, Обьясн., стр. 595. Самый анекдотъ, о которомъ здѣсь упоминается, напечатанъ въ Т. I, стр. 113.}, присовокупя къ тому свои разсужденія, что если онъ тогда не произвелъ никакого зла, какъ и подобные ему иные стихи, то и нынѣ не произведетъ. Запечатавъ въ три пакета, при краткихъ своихъ письмахъ послалъ онъ тотъ анекдотъ къ тремъ ближайшимъ въ то время къ Императрицѣ особамъ, а именно: къ князю Зубову (фавориту), къ графу Безбородкѣ и къ Трощинскому, у котораго на разсмотрѣніи сочиненія его находились. Въ слѣдующее воскресенье по обыкновенію поѣхалъ онъ во дворецъ. Увидѣлъ противъ прежняго благопріятную перемѣну: Государыня милостиво пожаловала ему поцѣловать руку; вельможи пріятельски съ нимъ разговаривали и, словомъ, какъ рукой сняло: всѣ обошлись съ нимъ такъ, какъ ничего не бывало. Г. Грибовскій, бывшій у него въ Олонцѣ секретаремъ {См. выше стр. 562.}, а тогда при Императрицѣ статсъ-секретарь, всѣмъ ему обязанный (а тогда его первый непріятель, который, какъ слышно было, читалъ предъ Императрицей тотъ анекдотъ), смотря на него съ родомъ удивленія, только улыбался, не говоря ни слова. Но при всемъ томъ сочиненія его Державина въ свѣтъ не вышли, а отданы были еще на просмотрѣніе любимцу Императрицы, князю Зубову, которыя у него хотя нерѣдко въ кабинетѣ на столикѣ видалъ, но не слыхалъ отъ него о нихъ ни одного слова, гдѣ они и пролежали цѣлый почти 1796 годъ, то есть по самую Императрицы кончину. А послѣ оной, въ царствованіе Павла, Державинъ, какъ ниже будетъ видно, бывъ въ Государственномъ Совѣтѣ, имѣлъ случай чрезъ г. статсъ-секретаря Нелединскаго къ себѣ ихъ возвратить. Въ 1810 же или 1811 году подарилъ ихъ съ своею надписью въ библіотеку г. Дубровскаго, гдѣ и теперь они должны находиться {Ср. выше стр. 316 и Т. I, стр. XIV.}.