Третье. Помянутый сродственникъ господина Блудова, Максимовъ, жившій съ нимъ въ одномъ домѣ, имѣлъ въ Москвѣ великое знакомство, а особливо съ сенатскими чиновниками; ибо имѣлъ по сему правительству дѣла. Онъ имѣлъ свои деревни въ тогдашней Пензинской губерніи, близъ села Малыковки, что нынѣ городъ Волскъ {О названіи этого города см. Т. III, стр. 445.}. Къ нему хаживалъ той волости экономическій крестьянинъ Иванъ Серебряковъ {Или вѣрнѣе, Сребраковъ; см. въ т. V его рапорты Державину.}, содержавшійся въ сыскномъ приказѣ по поводу подаваннаго имъ проекта Императору Петру Третьему о населеніи выходящими изъ Польши раскольниками на мѣстахъ пустопорожнихъ, лежащихъ по рѣкѣ Иргизу, впадающей въ рѣку Волгу. Поелику же онъ Серебряковъ и къ нему приставленные начальники тотъ проектъ и сдѣланную по оному имъ отъ правительства довѣренность употребляли во зло, принимая всякаго рода и господскихъ {Пропускаемъ здѣсь поставленное въ подлинникѣ послѣ "господскихъ" еще слово "людскихъ": это конечно описка.} людей вмѣсто польскихъ выходцевъ, давали имъ для поселенія по Иргизу билеты; то и было о томъ слѣдствіе, а онъ до окончанія онаго и рѣшительнаго о немъ приговора содержался въ томъ приказѣ. Извѣстно же было изъ манифеста о турецкой войнѣ, что Запорожскіе казаки, подъ предводительствомъ атамановъ ихъ, Желѣзняка и Черняя {См. о нихъ Т. IV, стр. 515 и 516.}, разграбили польскую Украйну и разорили за Днѣпромъ турецкую слободу Балту, отъ чего война началась; то и велѣно было выступившимъ въ походъ войскамъ тѣхъ Запорожцевъ переловить и послать въ Сибирь, что и исполнилъ графъ Петръ Александровичь Румянцовъ. По приводѣ въ Москву нѣкоторыхъ изъ тѣхъ разбойниковъ и главныхъ ихъ предводителей, Желѣзняка и Черняя, послѣдній занемогъ, или притворился больнымъ, то до выздоровленія и посаженъ въ тотъ же сыскной приказъ, гдѣ содержался Серебряковъ; и какъ они сидѣли въ одномъ покоѣ, то между разговорами разсказалъ Черняй Серебрякову о награбленномъ съ его артелью богатствѣ, а можетъ-быть и съ 42 прикрасою, что ямы наполнены ими, покрытыя землею, серебряной посудой, и пушки жемчугомъ и червонцами. У Серебрякова на сіе сокровище разгорѣлись зубы. Сообщилъ онъ сіе свѣдѣніе вышесказанному Блудова родственнику, живущему въ одномъ съ Державинымъ домѣ, и прельстилъ его своими росказнями. Сей или оба они вознамѣрились воспользоваться симъ богатствомъ. Для чего Серебряковъ, выпрашиваясь изъ-подъ краула, нерѣдко хаживалъ къ нему, и Державинъ его у него нѣсколько разъ видалъ; но никакъ не участвовалъ въ ихъ умыслѣ, тѣмъ паче, что они, желая одни набогатиться, никогда и не приглашали его къ тому. А какъ имъ нельзя было безъ сообщниковъ сильнѣйшихъ и произвести въ дѣйствіе сего своего предпріятія, то и пригласилъ сказанный родственникъ къ сему промыслу довольно значущихъ чиновныхъ людей изъ господъ сенатскихъ и прочихъ благородныхъ людей, своихъ пріятелей, чрезъ коихъ бы высвободить Черняя и Серебрякова изъ тюрьмы. Они это сдѣлали такимъ образомъ: составили подложный вексель на Черняя, по которому произвели взысканіе, и какъ находился такой законъ, по коему должно было изо всѣхъ правительствъ по требованіямъ посылать въ магистратъ колодниковъ для уплаты ихъ долговъ ихъ заимодавцамъ, а изъ магистрата дозволялось отпускать ихъ въ баню, въ церковь и къ родственникамъ подъ присмотромъ;-- сего довольно ключкотворцамъ. Черняй отпущенъ въ баню подъ надзираніемъ одного гарнизоннаго солдата: на Царицыной площади отбитъ незнаемыми людьми; а Серебрякова выпросилъ подъ свое поручительство помянутый господина Блудова родственникъ. Сія побочная исторія введена здѣсь для того, что послѣ откроется у оной связь съ коммиссіею, по возмущенію Пугачева бывшей, въ которой употребленъ былъ Державинъ {См. ниже Отдѣленіе III.}.
Наконецъ, кратко сказать, онъ, проживая въ Москвѣ въ знакомствѣ съ таковаго разбора людьми, чрезвычайно наскучилъ или, лучше сказать, возгнушавшись самъ собою, взялъ у пріятеля матери своей 50 руб., который прошенъ былъ отъ нея ссудить 43 въ крайней его нуждѣ, бросился опрометью въ сани и поскакалъ безъ оглядокъ въ Петербургъ {Ср. пьесу Раскаяніе, Т. III, стр. 252.}. Сіе было въ мартѣ мѣсяцѣ 1770 года, когда уже начало открываться въ Москвѣ моровое повѣтріе. Въ Твери удержалъ-было его нѣкто изъ прежнихъ его пріятелей, человѣкъ распутной жизни, но кое-какъ отъ него отдѣлался, издержавъ всѣ свои денжонки. На дорогѣ занялъ у ѣдущаго изъ Астрахани садоваго ученика съ виноградными къ двору лозами 50 руб. и тѣ въ новгородскомъ трактирѣ проигралъ. Остался у него только рубль одинъ, крестовикъ, полученный имъ отъ матери, который онъ во все теченіе своей жизни сберегъ. Подъѣзжая къ Петербургу въ 1770 году, какъ уже тогда моровое повѣтріе распространялось, нашелъ на Ижорѣ или Тоснѣ заставу карантинную, на которой должно было прожить двѣ недѣли. Это показалось долго, да и жить за неимѣніемъ денегъ было нечѣмъ; то старался упросить карантиннаго начальника о скорѣйшемъ пропускѣ, доказывая, что онъ человѣкъ небогатый, платья у него никакого нѣтъ, которое бы окуривать и провѣтривать должно было; но какъ былъ у него одинъ сундукъ съ бумагами, то и находили его препятствіемъ; онъ, чтобы избавиться отъ онаго, сжегъ при краульныхъ со всѣмъ тѣмъ, что въ немъ ни было, и, преобратя бумаги въ пепелъ, принесъ на жертву Плутону все, что онъ во всю молодость свою чрезъ 20 почти {Въ Р. Б. "чрезъ 25 лѣтъ" вм. "чрезъ 20 почти лѣтъ".} лѣтъ намаралъ, какъ-то: переводы съ нѣмецкаго языка и свои собственныя сочиненія въ прозѣ и въ стихахъ {Въ тетр. 1805 года: "Бо все продолженіе времени службы его въ нижнихъ чинахъ, что случилось написать ему или перевесть съ нѣмецкаго языка, то въ проѣздъ его изъ Москвы въ 1770 году въ чуму, на заставѣ, учрежденной близъ Петербурга, но пылкости своего характера соскучившись ждать пересмотра и окуренія превеликой кипы бумагъ, находившихся въ сундукѣ его, поелику другаго имѣнія съ нимъ почти не было, -- предалъ оныя огню, а потому и былъ тотчасъ пропущенъ". На поляхъ рукописи, застава, у которой это происходило, названа Сосницкой, что перешло и въ словарь Евгенія, но очевидно, что это невѣрно: такой заставы на прежней Московской дорогѣ не было: на Волховѣ, близъ Званки, есть пристань этого имени; а здѣсь, вм. Сосницкая надо читать: Тоснинская (Тосна -- рѣка, впад. въ Неву). Нѣкоторые изъ стиховъ, написанныхъ Державинымъ до 1770 года, сохранились однакожъ въ тетради, куда онъ черезъ нѣсколько лѣтъ послѣ того снова занесъ ихъ (см. т. III).}. Хороши ли они, или дурны были, того теперь сказать не можно; но изъ близкихъ его пріятелей кто читалъ, а особливо Христіанина въ уединеніи, Захарія, весьма хвалили {Тутъ, вѣроятно, разумѣется сочиненіе Цахаріэ: "Die Vergnügungen der Melancholey" (Пріятности меланхоліи); см. Poetische Schriften von F. W. Zachariä, Wien, 1765.}.
Пріѣхавъ, какъ выше сказано, въ Петербургъ съ однимъ рублемъ, благословеніемъ матери, занялъ на прожитокъ 80 рублей у Григорья Никифоровича Киселева, давнишняго своего пріятеля, казанскаго помѣщика, съ которымъ учились вмѣстѣ въ гимназіи, служили въ полку и гуляли на подставахъ. Тутъ брата своего засталъ уже бомбардиррмъ или мушкетерскимъ капраломъ, но больнымъ въ чахоткѣ, что, бывъ на ученьѣ, отъ усильнаго поворачиванія пушки надорвался, вспотѣлъ и пошелъ домой простудился, отъ чего пришла сперва лихорадка, отъ которой лѣчился извѣстнымъ славнымъ шарлатаномъ Ероѳеичемъ {Крестьяниномъ, который вошелъ въ славу своимъ лѣченіемъ и передалъ свое имя извѣстной въ цѣлой Россіи водочной настойкѣ. Къ нему же, въ 1763 г., прибѣгнулъ и Потемкинъ, не вѣрившій въ медицину, какъ о томъ разсказываетъ гр. Самойловъ въ его біографіи (Русск. Арх. 1867, стр. 598).}, вылѣчившимъ графа Алексѣя Григорьевича Орлова отъ весьма опасной болѣзни, отъ котораго всѣ лучшіе доктора отказались. Выпивъ нѣсколько пріемовъ настояннаго съ какими-то кореньями питья, сталъ кашлять кровью и получилъ выше объявленную неизлѣчимую болѣзнь. Видя его весьма въ короткое время изсохнувшимъ, отпросилъ въ отпускъ къ матери въ Казань, гдѣ онъ подъ ея призоромъ осенью, болѣе 20 лѣтъ отъ рожденія своего, кончилъ жизнь и погребенъ на Проломной улицѣ, у церкви Вознесенія Господня {Ср. выше стр. 414, прим. 6.}.
Оставшись послѣ брата, на занятыя у Киселева деньги выигралъ сотни двѣ рублей у помянутаго выше господина Протасова {См. выше стр. 435.}, заплатилъ долгъ и пробавлялся кое-какъ, имѣя наиболѣе обхожденіе съ нимъ, съ Петромъ Васильевичемъ Неклюдовымъ и съ капитаномъ Александромъ Васильевичемъ Толстымъ, у котораго тогда изъ 10-й ротѣ находился. Сіи трое честные и почтенные люди его крайне полюбили за нѣкоторыя его способности, что онъ изрядно рисовалъ или, лучше сказать, копировалъ перомъ съ гравированныхъ славнѣйшихъ мастеровъ эстамповъ, такъ искусно, что съ печатными не можно было узнать рисованныхъ имъ картинъ {Ср. выше стр. 421, прим. 1.}. Болѣе же всего нравился онъ имъ за нѣкоторое искусство въ составленіи всякаго рода писемъ. Писанныя имъ къ Императрицѣ для всякаго рода людей притѣсненныхъ, обиженныхъ и бѣдныхъ всегда имѣли желаемый успѣхъ и извлекали у нея щедроты. Случалось, обработывалъ онъ приказныя и полковыя дѣла, и доклады иногда къ престолу, и любовныя письма для Неклюдова, когда онъ влюбленъ былъ въ дѣвицу Ивашеву, на которой послѣ и женился, хотя отецъ сперва тому и противился.
Въ 1771 году переведенъ въ 16-ю роту, въ которой отправлялъ фельдфебельскую должность въ самой ея точности и исправности; такъ что, когда назначенъ былъ въ томъ лѣтѣ лагерь подъ Краснымъ Кабачкомъ, то капитанъ Василій Васильевичь Корсаковъ, никогда не служившій въ арміи и нимало не свѣдущій военныхъ движеній, возложилъ все свое упованіе на фельдфебеля, ибо и офицеры были столько же свѣдущи въ томъ, какъ и онъ, или по крайней мѣрѣ люди изнѣженные или лѣнивые, что не хотѣли заниматься своею должностію: такова была тогда служба. Но какъ и онъ ничего не зналъ и не знали, какъ въ лагерь вступить, то и принужденъ былъ у солдатъ, недавно написанныхъ въ гвардію изъ армейскихъ полковъ, учиться, а чтобъ не стыдно было, то, вставая на зарѣ, собиралъ роту и, разставя колья, назначалъ имъ лагерныя улицы и входы и вводилъ въ нихъ повзводно или пошеренжно людей. А какъ лагерь благополучно отстояли, и на полковомъ смотрѣ никакого безпорядку не случилось, то и болѣе заслужилъ уваженія отъ всѣхъ офицеровъ и унтеръ-офицеровъ, которые избрали его въ хозяина и препоручили сложенную ими компаніонскую сумму. По выходѣ изъ лагеря, въ сентябрѣ, какъ надобно было къ приближающемуся новому году атестовать изъ унтеръ-офицеровъ въ офицеры, что 46 тогда происходило чрезъ собраніе ротныхъ командировъ и прочихъ офицеровъ, то нельзя было не отдать справедливости, по службѣ, по поведенію и по честности, фельдфебелю. Однакоже полковой адьютантъ Желтухинъ, имѣя меньшаго брата сержантомъ, младшимъ Державина, за которымъ ему не могло достаться въ офицеры, и желая какъ можно натянуть, придирался всячески къ фельдфебелю, и въ одинъ разъ, что минуту послѣ его пріѣзду на полковой дворъ пришелъ за приказомъ, поставилъ его подъ ружье, желая тѣмъ представить его неисправнымъ въ должности и обнесть тѣмъ у маіора Маслова, котораго онъ былъ любимецъ и дѣлалъ изъ него, что хотѣлъ, который уже былъ направленъ, чтобъ Державина за бѣдностію въ гвардіи офицеры не производить, а выпустить въ армейскіе офицеры. Однакоже, какъ офицеры знали его способности, а особливо помянутые Неклюдовъ, Протасовъ и Толстой, которые были уже капитанами изъ лучшихъ и маіоромъ уважаемы, наотрѣзъ въ собраніи сказали, что ежели Державинъ не атестуется, то они никого другихъ атестовать не могутъ. Итакъ онъ въ началѣ 1772 года, генваря 1-го дня, произведенъ гвардіи прапорщикомъ въ ту же 16-ю роту, въ которой служилъ фельдфебелемъ. Въ самомъ дѣлѣ, бѣдность его великимъ была препятствіемъ носить званіе гвардіи офицера съ пристойностію; а особливо тогда болѣе даже, нежели нынѣ, дредпочитались блескъ и богатства и знатность, нежели скромныя достоинства и ревность къ службѣ. Но какъ бы то ни было, ссудою изъ полку сукна, позументу и прочихъ вещей на счетъ жалованья (ибо тогда изъ полковой экономической суммы всегда коммиссаромъ запасалось оныхъ довольное количество) обмундировался онъ; продавъ сержантскій мундиръ, купилъ аглинскіе сапоги и, небольшую занявъ сумму, и ветхую каретишку въ долгъ у господъ Окуневыхъ, исправился всѣмъ нужнымъ. Жилъ онъ тогда въ маленькихъ деревянныхъ покойчикахъ, на Литейной, въ домѣ господина Удолова, хотя бѣдно, однакоже порядочно, устраняясь отъ всякаго развратнаго сообщества; ибо имѣлъ любовную связь съ одною хорошихъ нравовъ и благороднаго поведенія 47 дамою, и какъ былъ очень къ ней привязанъ, а она не отпускала его отъ себя уклоняться въ дурное знакомство, то и исправилъ онъ по-малу свое поведеніе, обращаяся между тѣмъ, гдѣ случай дозволялъ, съ честными людьми и въ игрѣ, по необходимости для прожитку, но благопристойно. Изъ офицеровъ пріязнь его тогда была наиболѣе съ поручикомъ Алексѣемъ Николаевичемъ Масловымъ, который также имѣлъ питригу съ одною довольно чиновною дамою. Сей Масловъ былъ человѣкъ довольно умный, честный и съ нарочитыми въ словесности, а особливо на французскомъ языкѣ, свѣдѣніями; но при всемъ томъ вѣтреный и мотъ, который ввелъ Державина въ большія хлопоты, какъ о томъ ниже увидимъ.
Въ семъ году около осени случилось замѣчательное происшествіе. Въ одинъ годъ, помнится, въ іюлѣ мѣсяцѣ, отданъ приказъ, чтобъ выводить роты на большое парадное мѣсто въ три часа поутру. Прапорщикъ Державинъ пріѣхалъ на ротный плацъ въ назначенное время. Къ удивленію, не нашелъ тамъ не токмо капитана, но никого изъ офицеровъ, кромѣ рядовыхъ и унтеръ-офицеровъ; фельдфебель отрепортовалъ ему, что всѣ больны. Итакъ, когда пришла пора, онъ долженъ вести одинъ людей на полковое парадное мѣсто. Тамъ нашелъ маіора Маслова, и прочія роты начали собираться. Когда построились, сказано было: "къ ногѣ положи", и ученья никакого не было. Такимъ образомъ прождали съ 3-хъ часовъ до 9-го часа въ великомъ безмолвіи, недоумѣвая, что бы это значило. Наконецъ отъ стороны слободъ, что на Пескахъ, услышали звукъ цѣпей. Потомъ показался взводъ солдатъ въ синихъ мундирахъ. Это была сенатская {Въ Р. Б. "Семеновская", вм. "сенатская". Эта рота, учрежденная 1724 г. для карауловъ и разсылокъ, была уничтожена 1726, а 1742 возстановлена (П. С. З., т. XI, No 8499).} рота. Приказано было полку сдѣлать каре, въ которой, къ ужасу 48 всѣхъ, введенъ въ изнуренномъ видѣ и блѣдный унтеръ-офицеръ Оловянишниковъ, и съ нимъ 12 человѣкъ лучшихъ гранодеръ. Прочтенъ указъ Императрицы и приговоръ преступниковъ. Они умышляли на Ея жизнь. Имъ учинена торговая казнь; одѣли въ рогожное рубище и тутъ же, посажавъ въ подвезенныя кибитки, отвезли въ ссылку въ Сибирь. Жалко было и ужасно видѣть терзаніе ихъ катомъ, но ужаснѣе того мысль, какъ могъ благородный человѣкъ навесть на себя такое бѣдствіе. Однакоже таковыхъ умышленій на Императрицу было не одно сіе (окромѣ возмущенія злодѣя Пугачева, которое будетъ ниже нѣсколько обстоятельнѣе описано, потому что въ усмиреніи онаго участвовалъ и Державинъ), и именно гласныя, не говоря о невышедшихъ наружу: скоро по коронаціи въ Москвѣ Хрущевскій и Жилинскій; по возвращеніи въ Петербургъ Озеровскій и Жилинскій: первые ошельмованы на эшафотѣ переломленіемъ шпагъ и разосланы на житье по ихъ деревнямъ, вторые въ каторжную работу въ Сибирь, а Пугачевскій успокоенъ съ большимъ кровопролитіемъ въ междоусобной брани.
ОТДѣЛЕНІЕ III.
Съ помянутаго1 возмущенія по вступленіе Державина въ статскую службу.
1 Т. е. пугачевскаго. Слѣдующія за симъ страницы до изложенія событій по мѣсяцамъ написаны Державинымъ не прежде какъ при составленіи Записокъ.
Причины сего возмущенія, крывшіяся въ Яицкомъ или нынѣшнемъ Уральскомъ городкѣ, здѣсь не описываются, потому что извѣстны они будутъ по историческимъ извѣстіямъ. Начну тѣмъ, что во время брачнаго торжества великаго князя Павла Петровича съ великою княжною Натальею Алексѣевною, въ 1773 году, въ сентябрѣ {29 сентября, въ С. Петербургѣ. См. оду Державина на этотъ случай. Т. III, сто 259.-- Первое появленіе самозванца относится къ серединѣ этого мѣсяца. Вел. князю Павлу Петровичу исполнилось тогда 19 лѣтъ; было отпраздновано его совершеннолѣтіе, и слѣдовательно онъ имѣлъ полную возможность принять правленіе. Съ этихъ поръ Императрица Екатерина могла опираться исключительно на славу своего царствованія, на свою несомнѣнную преданность благу отечества и на любовь народную. Именно такъ она и понимала свое положеніе. Это видно между прочимъ изъ одного ея отзыва Храповицкому (См. его Записки): сравнивая свое восшествіе на престолъ съ восшествіемъ императрицы Елизаветы Петровны, Екатерный замѣтила, что общій голосъ народа и общая нужда, а не желаніе отдѣльныхъ лицъ, призвали ее царствовать [П. Б.]}, стали разноситься по народу слухи о появившемся въ Оренбургской губерніи разбойникѣ, для поимки коего того краю посланы гарнизонныя и прочія команды; а какъ нѣсколько молва замолкла, то и думали, что неспокойство утушено. Но вдругъ во дворцѣ, на балѣ, въ Андреевъ день, то есть 30 ноября {Уже 29-го ноября подписаны были рескрипты Бибикову объ усмиреніи пугачевскаго бунта (два изъ нихъ напечатаны въ томѣ I Записокъ Ак. Н., No 4); слѣдовательно первое словесное изъявленіе о томъ воли Императрицы должно было послѣдовать ранѣе: вѣроятно, балъ, который разумѣетъ Державинъ, былъ не 30-го, а 24-го ноября, въ Екатерининъ день.}, Государыня, подошедъ къ генералъ-аншефу, Измайловскаго полку маіору, Александру Ильичу Бибикову (которому предъ тѣмъ наскоро было велѣно отправиться въ главную армію подъ начальство графа Петра Александровича Румянцова, съ которымъ тогда былъ онъ не весьма въ пріязни), объявила о возмущеніи, приказавъ ему ѣхать для возстановленія спокойствія въ помянутой губерніи. Бибиковъ былъ смѣлъ, остръ и забавенъ, пропѣлъ ей русскую пѣсню: "Нашъ сарафанъ вездѣ пригожается." {Ср. разсказъ о томъ въ Запискахъ о жизни и службѣ А. И. Бибикова.-- Спб. 1817, стр. 241.} Это значило то, что онъ туда и сюда былъ безпрестанно въ важныя дѣла употребляемъ безъ отличныхъ какихъ-либо выгодъ; а напротивъ того, отъ Румянцова и графа Чернышева, управляющаго военною коллегіею, иногда былъ и притѣсняемъ. Вслѣдствіе чего на другой день были къ нему наряжены въ ассистенты или помощники многіе гвардіи офицеры по его выбору, ему знакомые, а именно: изъ Преображенскаго полку Кологривовъ, изъ Семеновскаго Мавринъ и Горчаковъ, изъ Измайловскаго Луиинъ и Собакинъ, и данъ въ военную коллегію (указъ) объ отрядѣ въ его команду войскъ {Однимъ изъ рескриптовъ 29-го ноября 1773 Бибикову поручались слѣдственныя дѣла о сообщникахъ Пугачева; для этого командировались къ нему капитанъ Александръ Мих. Лунинъ и два офицера гвардіи по собственному его выбору: онъ взялъ капитанъ-поручика Савву Ив. Маврина и подпоручика Василія Собакина. Названный Державинымъ Горчаковъ назначенъ былъ, вмѣстѣ съ Волоцкимъ, не прежде лѣта 1774 г., слѣдственно уже по смерти Бибикова. Въ Запискахъ о жизни Бибикова еще показаны состоявшими при главнокомандующемъ: коннаго полка поручикъ кн. Волконскій и Романъ Александр. Кошелевъ, но они служили волонтерами въ войскахъ и находились при князѣ П. М. Голицынѣ. Съ Лунинымъ, Кологривовымъ и Мавринымъ Державинъ особенно сблизился (см. его переписку въ V-мъ Томѣ).}.