За исключением сего манифеста, все известия, приходящия из Петербурга, внушали более страх, нежели утешение, и адмирал мой, против обыкновения, сделался пасмурным. Это чре-звычайно безпокоило супругу его и она всячески домогалась узнать причину этой перемены. Долго он скрывал, наконец за чайным столом объявил при мне, что он предчувствует неизбежное несчастье. Он воспитывался вместе с великим князем, ныне императором Павлом І-м. Оба приготовлялись к морской службе, и оба влюбились в одну и ту же особу знатной фамилии, Адмирал мой, хотя росту не большаго, но был красивый, ловкий, образованный и приятный мужчина; мудрено ли, что имел право более нравиться, нежели великий князь, лишенный от природы сих преимуществ. Великий князь как-то узнал это, почел предательством со стороны товарища, соученика, и объявил ему: "я тебе этого никогда не прощу!"
-- Je le соnnais, прибавил адмирал, il est home а tenir раrоlе.
С этого дня жили мы в безпрерывном страхе, -- в ожидании чего-то неприятнаго в будущем. Быстрыя перемены во всех частях управления, особенно перемена мундиров, жестоко пора-зила нас, молодых офицеров, отчасти и старых. Вместо прекрасных, еще Петровых, мундиров, дали флоту темно-зеленые с белым стоячим воротником, и по ненавистному со времен Пе-тра ІІІ-го прусско-гольстинскому покрою. Тупей был отменен. Велено волосы стричь под гребенку, носить узенький волосяной или суконный галстук, длинную косу, и две насаленыя пукли торчали над ушами; шпагу приказано было носить не на боку, а
сзади. Наградили длинными лосинными перчатками, в роде древних рыцарских, и велели носить ботфорты. Трех-угольная низенькая шляпа довершала этот щегольской наряд. Фраки были запрещены военным под строжайшим штрафом, а круглая шляпа всем. В этих костюмах мы едва друг друга узна-вали; все походило на дневной маскарад, и никто не мог встре-тить другаго без смеха, а дамы хохотали, называя нас чуче-лами, monstres. Но привычка все уладила, и мы начали, не взирая на наряд, по прежнему танцевать и нравиться прекрасному полу.
Не понятно каким образом император Павел, умный, образованный, чувствительный, знавший ту ненависть, которую питали к мундирам отца его, решился, против общаго мнения, тотчас приступить к такой ничтожной перемене, которая поставила всех против него. Это ощутительнее было в гвар-дии. Уничтожение мундиров, введенных Петром Великим, ка-залось одним -- пренебрежением, другим -- преступлением. Обра-тить гвардейских офицеров из царедворцев в армейских солдат, ввесть строгую дисциплину, словом обратить все вверх дном значило презирать общим мнением и нарушить вдруг весь существующий порядок, освященный временем. Неужели, полагал он, что настало тогда время привесть в исполнение то, что не удалось его родителю, и когда? после блистательнаго и очаровательнаго века Екатерины! Следствием того было, что большая часть гвардейских офицеров вышла в отставку. Кем заменить их? Император перевел в гвардию Гатчинских своих офицеров, и пренебрегая прежними учреждениями Петра, теми же чинами, в которых они служили в неуважаемых тогда его морских баталионах. В этом поступке никто не хотел видеть необходимости, и еще менее великодушия в желании вознаградить тех, которые разделяли незавидную участь его в Гатчине. Все полагали, что это делается на зло Екате-рине. К несчастию, переведенные в гвардию офицеры, за исключением весьма малаго числа, были недостойны этой чести и не могли заменить утрату первых. Гатчинские баталионы не могли равняться даже с армиею, а еще менее с гвардиею, где служил цвет русскаго дворянства. Никто не завидовал тому, что император раздавал им щедрою рукою поместья, это была
награда за претерпенное ими в Гатчине; но в гвардии им быть не следовало, ибо в этом кругу Гатчинские офицеры не могли найтиться.
Предчувствия моего адмирала сбылись. Меня приказал к себе просить новый комендант Горбунцев будто на вечер. Он объявил мне, что прислан к нему фельдъегерь за моим адмиралом. Горбунцев, хотя Гатчинский, но был человек с чувством и отлично благородный. "Примите, сказал он мне, какия нибудь меры для успокоения вашего адмирала во время путешествия его в Петербург, которое, по приказанию, должно быть совершено в телеге, и объявите ему об этом несчастном случае". Я просил его убедительно самому съездить к адмиралу, ибо я не в силах буду ему даже об этом намек-нуть. "Хорошо, отвечал комендант, надо усыпить фельдъегеря, он приехал пьяный", и, призвав офицера, отдал ему какое-то приказание. Вместе с комендантом, сел я в карету и, с тяжелым сердцем, вошел я в тот мирный и счастливый дом, который должен вскоре обратиться в дом скорби и печали.
-- "Доложите обо мне", сказал комендант. Я вошел в кабинет, и вероятно на лице моем выражалась скорбь, ибо адмирал, не дождавшись от меня ни слова, спросил: "что такое?" -- и слеза навернулась на глазах его. С трудом мог я выра-зить: "комендант Горбунцев здесь". -- Адмирал встал, про-шелся по комнате, остановился, вздохнул, и с этим вздохом как будто ободрился. "Попросите коменданта", сказал он мне обыкновенным ласковым тоном, "а сами подите к Екатерине Федоровне" (супруге его), "но не показывайте ни малейшаго вида, что вам что нибудь известно"!
Комендант вошел, а я пошел исполнить приказание ад-мирала. Адмиральша сидела окруженная детьми своими. -- "Что делает Алексей Григорьевич?", спросила она у меня. -- У него комендант. -- "Зачем он приехал?" спросила она с жаром. -- Не знаю-с.-- Страшное безпокойство обнаружилось на лице и движениях ея. Можно-ли скрыть что от женщины любящей! Сердце вещун. -- "Верно что нибудъ случилось?" при-бавила она. -- Кажется, ничего. Полагаю, комендант приехал с визитом. -- "Боже мой! какия времена! воскликнула она, каж-дую минуту ожидаешь беды".-- Я обрадовался, когда адми-
рал потребовал меня к себе. Горбунцова уже не было. -- "Мне нужно, сказал адмирал, приготовить Екатерину Федоровну, не уходите, я позову вас, когда нужно будет". По беготне, посылке в аптеку, я мог догадаться, что происходило на женской половине, но зная Екатерину Федоровну женщину прелест-ную, умную, с духом возвышенным, одаренную необыкновенною живостью характера, я убежден был, что первая минута будет для нея нестерпимо ужасна, во вторую, она явится герои-нею. Чрез час адмирал вышел. --"Слава Богу, сказал он мне, она успокоилась, подите к ней, помогите меня отправить". Адмиральша встретила меня сими словами "Voila encore line jolie page dans la vie de notre Empereur. Il faut faire venir Николашка", это был камердинер адмирала. Наскоро укладывали мы в чемоданы все нужное и даже прихотливое и отправили Николашку вперед на вольных, с тем, чтобы он на каждой станции выжидал адмирала, но с готовыми лошадьми, чтобы всегда находился впереди. Поздно вечером явился фельдъегерь. У нас все было готово, я велел подчивать фельдъегеря чаем с ромом, ужином, винами, и фельдъегерь, торопившийся немед-ленно ехать, уснул крепко. Но только и нужно было выиграть время, и мы сели ужинать. Адмирал с супругою кушали, как обыкновенно, и адмирал был так весел, что казалось едет роur unе раrtiе dе рlaisir. После ужина, адмирал упросил супругу свою лечь почивать, уверяя ее, что не прежде поедет как утром, ибо ему еще нужно кончить некоторыя дела. И в самом деле, долго работал он в кабинете, в полночь вышел он с письмами в руках. Подойдя ко мне, сказал: "вот все то, что я, в теперешнем положении, мог сделать для вас. Скажите, что вы видели меня спокойным и уверенным в справедливости моего монарха; это письмо, прибавил он, положу я в спальню моей жены, благословлю всех", и далее говорить не мог. Слышно было, как голос его перерывался, вскоре он простился, сказав с чувством: ,,я с ними простился, скажите жене, чтобы она надеялась на Бога и на справедливость царя, а я покоен в совести моей. Велите позвать фельдъегеря". Этого насилу могли добудиться. Когда он вошел, адмирал сказал ему: "Я готов". -- "Пора, наше высокопревосходительство, благодарю за угощение". Подали