Прежняя спокойная жизнь в Ревеле при Екатерине -- переменилась. Все с любопытством жаждали узнать о том, что делалось в С.-Петербурге; каждое письмо из столицы переходило из рук в руки; каждый приезжий из Петербурга подробно распрашивался, страх сильно начинал овладевать всеми. Немного обра-довало однакоже, милостивое повеление императора об освобождении всех без изъятия содержащихся в тюрьмах и Ревельских башнях. Обязанностию поставляю разсказать об одном неизвестном узнике, котораго мы и прежде часто видели, с длин-ною бородою, стоящаго у окна за железной решеткой, над воро-тами, называемыми Штранд-форте. Об нем известно было только то, что он привезен был в начале царствования Екатерины ІІ-й; но кто он, и за что заключен, никто, ни комендант, ни губернатор, не знали. Вслед за ним присланы были сундуки с богатым платьем, бельем, серебряною посудой и на содержание 10 т. р. деньгами. Всего этого давно уже не было, и сам узник вероятно не видал своего богатства. Когда прибыло по-веление освободить узников, то все знаменитости Ревеля пошли с своею свитою по крепостной стене к башне, где содержался неизвестный узник. Комнаты его очищены были плац-майором, но не взирая на куренье, которое носилось облаками по темному жилищу, все еще был какой-то смрадный удушливый запах, который крайне был отвратителен. В первой комнате стояли у дверей двое часовых и еще два солдата, вероятно для посылок, или удвоения караула, ибо при них был и унтер-офицер. Мы вошли в другую довольно большую комнату, где в самом отдаленном углу на соломе лежал человек лицом к стене, в белом балахоне и покрытый в ногах нагольным тулупом. Подле этого ложа стоял кувшин, на котором ле-жал ломоть ржанаго хлеба...
-- "Встаньте, сказал комендант, императрица Екатерина ІІ-я, Божиею волею, скончалась, и на прародительский престол взошел император Павел. Он дарует вам прощение и свободу".
Узник молчал и не трогался с места; комендант продолжал: "Государь, по неограниченному своему милосердию"....
-- "Милосердию?" вскричал заключенный, приподнимаясь. "Видимое тобою здесь -- милосердие?" -- Он встал. Мы увидели перед собою исхудавшаго, бледнаго, сединами покрытаго человека; улыбка его выражала презрение, он страшен был, как тень, возставшая из гроба.
-- "Успокойтесь, сказал мой адмирал, да подкрепит вас Бог......
-- "Бог? Бог? подхватил узник. -- у тебя есть Бог, и он позволяет заточить невиннаго человека и держать его слишком 30 лет, как скотину в хлеве! О, подлые рабы".
Комендант, желая обратить его внимание на другой предмет, спросил: "позвольте узнать имя ваше?"
-- "Спроси у той, которая лежит теперь мертвая в гробу, а я посажен ею живой в этот гроб; разве ты не знаешь, тюремщик мой, имени моего? А!... Вон! Я мира вашего не знаю; куда я пойду? Эти стены -- друзья мои, я с ними не разстанусь. Вон!"...
Последния слова прокричал он дико и громко. Глаза его ужасно сверкали; лицо было страшно; мы думали, что он с ума сошел. Комендант сказал что-то на ухо плац-майору, и все вышли испуганные из комнаты. После узнали мы, что ему дали кровать, кое-какую мебель, все жители посылали ему кое-что, словом, все старались облегчить участь его. На третий день посетил его плац-майор и нашел на постеле умершим. Вероятно, неожиданность, перемена воздуха, пища, явившаяся забота о будущем: все потрясло дух его, и он пал под бременем страданий. Удивительно, что, не взирая на все вопросы, никому не сказал имени своего. В архивах разрыли все и нашли только...... та-кого-то числа привезен....... и велено посадить в башню. Даже год и месяц не означены. Как-бы то ни было, он, по край-ней мере, провел последние часы жизни в сообществе с людь-ми, от которых столько лет был отчужден, видел себя против прежняго в каком-то довольстве, обрадован был соучастием. Но кто он был, за что так строго наказан и с некотораго рода отличием -- покрыто неизвестностию. Что он принадлежал к какому-либо знатному роду, в том нет сомнения, ибо, в противном случае, поступили-бы с ним, кажется, иначе. Судя по выговору, он должен бы быть иностранец, выучивший порядочно русский разговорный язык.
Из замечательных лиц, содержащихся в Ревеле, был еще князь Кантемир, кавалер орденов св. Георгия и св. Владимира 4-й степени; он по освобождении немедленно отправился в Москву.