Это сказано публично, а в кабинете решено было иначе. Мнимаго статскаго советника посадили в кибитку; на заставе про-писали подорожную; отъехали с ним несколько верст, сняли с него шубу, шляпу, дали 25-ть руб. с тем, чтобы он молчал и предоставили ему удовольствие пешком прогуляться в С.-Петербург.
За некоторую неосторожность в словах княгини Голицы-ной, которая имела эпитет lа bеllе dе nuit, приказал император графу Палену вымыть ей голову. Пален приехал к княгине, потребовал умывальник, мыло, воды, полотенце. Когда ему все это принесли, он подошел к княгине, снял с нея почтительно чепчик и хотел начать свою операцию. Княгиня вскрикнула: "что вы, граф, делаете?" -- Исполняю, отвечал граф, волю его императорскаго величества, который мне приказал вы-мыть вам голову. -- Вымыв ей порядочно голову, он поклонился и уехал доложить императору, что исполнил повеление его.
Эти анекдоты и многие другие -- временное жалкое разстройство ума Павла, происходящее от той угнетенной жизни, которую проводил он в (уединении). Теперь он начал подозревать всех, а с окончанием строения Михайловскаго дворца и переходом в оный, до такой степени сделался недоверчив, что начал сомневаться в расположении к нему самой царской фамилии. Густыя тучи скоплялись на горизонте, страсти кипели, почва была из-рыта и воздвигнутый им замок с подъемными мостами, со стражею (возвышался среди Петербурга). Никто его не понимал, и он, не взирая на все щедроты, им изливаемыя, не мог привязать к себе ни одного из окружающих его и облагодетельствованных им, поистине пустых и негодных людей. Все объяты были, и злые и добрые, личным страхом, никто не был уверен, чтобы, при первом гневе, не быть отправлену в Сибирь.
ХІ.
Павел всегда останется психологической задачей. С сердцем добрым, чувствительным, душею возвышенною, умом просвещенным, пламенною любовию к справедливости, духом рыцаря времен протекших, он был предметом ужаса для подданных своих. Остается неразрешенным вопрос: хотел ли он быть действительно тираном, или не выказали ли его таким обстоятельства? Во все продолжение царствования своей матери был он унижен, даже во многом нуждался с семейством своим. Фавориты, вельможи, чтобы нравиться Екатерине, или из подлости, боясь гнева ея, не оказывали ему должнаго уважения, а когда царедворцы узнали, что императрица намерена переменить и назначить преемником престола Александра, тогда сколько нанесено ему оскорблений! Блистательныя учреждения Екатерины зрелому уму его не нравились, казались несообразными ни с духом народным, ни с степенью его просвещения: -- "Императрица, говорил он в Гатчине, завела суды по европейскому образцу, но не подумала прежде приготовить су-дей. Наказ императрицы, утверждал он, прелестная побрякушка: этим пускает (она) пыль в глаза иностранцам, надувает своих вельмож и все одурели, но исполнения по нем никогда не будет".
Весьма натурально, что претерпевая ежеминутныя оскорбления, он все критиковал, находил вредным. Услужливые царедворцы переносили это императрице; доводили до него, что она говорила, может быть чего и не говорила; таким образом связь между матерью и сыном разрушалась ежедневно бо-лее и более; но что всего несчастнее -- явилось несколько капель злобы в сердце той и другаго. Запальчивость его характера была известна всем. Когда требовалось комплектовать офицеров из морских баталионов в его Гатчинские, тогда ни один порядочный человек к нему не шел; отправлялись только те, которые предпочитали данный из арсенала его высочества мундир, сапоги, перчатки, скорое производство -- благородному деликатному обращению с офицерами. Он это знал, сердился, ожесточался более, но -- не исправлялся.
Вдруг и неожиданно восходит он на престол с прави-лами, родившимися в тесном кругу его Гатчинской жизни, где фронт был единственным его упражнением и увеселением. Он переселяет это в гвардию. Маршированиями, штадтонами, смешной фризурою, смешными мундирами, обидными изречениями, даже бранью, арестами убивает тот благородный дух, ту вежливость в обращении, то уважение к чинам, которые вве-дены были при Екатерине и производили при ней чудеса. Боль-шая часть Екатерининских офицеров идет в отставку; он сердится, пренебрегает этим, отставляет их и возводит на место старых, -- Гатчинскую, по большей части. Военоначальниками Екатерины и великими в советах он не дорожит; окружает себя бывшими при нем камердинерами и проч., облекает их доверенностию и возводит на высшия степени госу-дарства. Мудрено-ли, что среди сей нравственной политической бури, век Екатерины исчез в один миг, никто не знал, как и что делать! Ничего постояннаго не было и все бродили как будто отуманенные. Всякая минута являла новое неожидан-ное, как будто противное прежним понятиям и обычаям. Чины, ленты лишились своего перваго достоинства, аресты, исключения из службы, прежде что-то страшное, обратились в вещь обыкновенную. Дух благородства, то, что французы называют оint d'honneur и которым все так дорожили, ниспровергнут совершенно. Еще в первые годы царствования Павла вырвалось что-то похожее на вельмож Екатерины, которые имели довольно великодушия оставаться в службе, пренебрегать обидами, уничижениями, чего гвардия сделать не сумела, -- и тем хоть мало-мальски, поддержала бы дух, который во времена Екатерины оживлял все сословия. Здесь блистали еще, некоторое время, имена Безбородки, Трощинскаго, князей Куракиных, Суворова, Дерфельдена, Репнина и прочих, которые уступали только неу-молимой необходимости.
Наконец, в этой суматохе растерялось все, явились: Кутайсовы, Обольяниновы, Аракчеевы, Линденеры и пр. пришлецы, среди которых император сам растерялся и впал в род временнаго сумашествия. Но проявлялись и среди сих мрачных минут, искры ума светлаго, строгой справедливости, доброты ду-шевной и даже величия. Эти драгоценныя минуты я старался довесть до сведения потомства; по оным судить можно, чем был-бы этот император, если бы тяжкия обстоятельства про-текшей его жизни не раздражили его характера. При конце дней он видел в порядочных людях, одаренных умом, только врагов, за исключением тех, которых удержал при себе по привычке, возвысил, наградил по царски и которые не сумели предохранить от угрожающей опасности. Неудовольствие было всеобщее.
К сему внутреннему расположению умов должно присово-купить и натиск внешних отношений двора нашего с прочи-ми европейскими государствами. Император был быстр в пе-реходе от одного убеждения к другому. Проникнутый духом истинно рыцарским, смотрел он с негодованием на буйную французскую революцию и вдруг, исполненный удивления к тому человеку, который под скромным титулом перваго консула, взял сильною рукою бразды правления во Франции, он явно перешел на его сторону и возненавидел Англию и Австрию. Наполеон мастерски воспользовался сим расположением императора. После Австро-Английской войны, оставалось во Франции шесть тысяч пленных русских. Наполеон написал (гр. Никите Петровичу) Панину, что он предлагал Англии и Австрии размен русских пленных, которые проливали кровь свою на пользу этих государств, но оне не приняли его предложения. Поэтому решился он этих пленных одеть, снабдить оружием и с их офицерами, знаменами и проч. отпустить без выкупа в Россию, не желая продолжать плена этих храбрых и сим поступком желая засвидетельствовать перед целым светом то почтение к Российским воинам, которым французы преисполнены, узнав их воинския доблести на поле брани. Это натурально возвысило уважение Павла к Наполеону и уже император публично отдавал ему полную справедливость; приказал подать себе рюмку малаги и выпил за здоровье Наполеона; потом приказал принесть карту Европы, разложил ее на столе, согнул на двое, провел по лбу рукою и сказал:
-- "Только так мы можем быть друзьями!"