Я никак не могла проникнуть в этот день к тетушке; я стояла перед воротами тюрьмы в сырости и грязи, нарочно накопляемой здесь; я находилась среди толпы из более двух сот женщин, которых сюда привела одинаковая участь; толпа напирала, теснила меня, колеблясь подобно волнам морским. Но как я ни была измучена, усталость моя все же не могла сравниться с огорчением, что я не могла увидеть тетушку, и я решилась наконец дать волю словам и высказать свое горе. Приметив одного сторожа, у которого лицо казалось мягче, чем у его товарищей, я обратилась к нему и вручая ему несколько свернутых мелких ассигнаций, сказала ему: "Сжалься надо мной, помоги мне увидеться с моей тетушкой, с моей матерью; посмотри, как я мала и слаба; я не могу пробиться сквозь толпу, которая теснится у ворот; послушай,[82] вот, возьми это себе за труд и вызови меня сверху лестницы, как будто я должна пройти к тюремщику; кто знает, может быть после того, как я пройду через эту первую дверь и другие окажутся доступными; может быть, твоя доброта не пропадет даром!" Он удалился, не дав мне никакого ответа; но скоро раздался сильный голос, вызывавший меня: "Маленькая гражданка Жиро!" -- "Это я! это я!" -- и я поскорее стала проталкиваться сквозь массу народа, остававшегося позади и с завистью смотревшего на меня. Сердце у меня билось изо всей силы; но немалого труда стоило мне, чтобы пробраться сквозь толпу с моей корзинкой. Толчки со всех сторон нарушили равновесие моих горшочков, уставленных в корзинки; бульон течет по моему платью; но я уже взошла на ступеньки лестницы, я уже прошла через первую дверь. Теперь мне было уже, легче вести переговоры о пропуске далее. Мои мелкие ассигнации помогли мне окончательно овладеть проходом и я снова увидала этот двор, эту лестницу. Как все это было мне мило! как все здесь показалось мне хорошо! Я одержала победу, и чем слабее я была, тем более считала ее славной. Я снова увидала тетушку! О счастье!

Я разделила с ней этот холодный и порастрясенный в толкотне обед, который показался мне удивительно вкусным. В уголке тетушки прибавился старый стул, купленный ей у сторожа и служивший нам столом. Я провела этот день возле нее, ничего не желая, кроме ее присутствия, не жалея ни о чем, не видя ничего, кроме ее одной, и ей пришлось несколько раз повторить свое приказание, чтобы заставить меня уйти домой. Я ушла, но как я была жалка! Я отдала бы все, чтоб только остаться с тетушкой; это желание было эгоистично; но каково же мне было возвращаться домой для того, чтобы занять место у камина между двумя шпионами и опять видеть перед собой другие два лица, которые постоянно ссорились между собой. Когда я возвращалась, разбитая после утомительных похождений дня, проведши нисколько часов в сырости, среди толпы, тиснившей и давившей меня, и зачастую не добившись даже счастья увидать тетушку, -- ах! как тяжела казалась мне тогда жизнь! Одна только тюрьма могла сделать меня счастливой, и я так желала попасть в нее, как можно только жаждать блаженства. Если я не требовала, чтоб и меня заключили в темницу вместе с тетушкой, то это было единственно из послушания к ней и в надежде быть ей полезной.

Едва только я просыпалась утром, как гражданин Форе уже стучался в мою дверь; он ворчал на то, что находил ее запертой; а я, рабски исполняя его волю и противореча ему разве только в важных и неизбежных случаях, -- спешила принять его. Он приходил в мою комнату с раннего утра и не отлучался уже во весь день ни на минуту. Я скрывала свое горе: иначе он мог бы заметить мои слезы. В этой-то ежедневной борьбе со своей[75] слабостью я, может быть, и черпала силу. Усилия над собой благотворно действуют на характер.

После этого первого опыта, мне часто удавалось пробраться в тюрьму. Я нашла двух-трех добрых сторожей, которые, правда, очень охотно брали мои ассигнации, но за то покровительствовали мне, несмотря на новые преграды, всякий день возникавшая между узниками и нами. Я думаю, что многие затруднения нарочно делали для того, чтобы истощить наши средства, потому что всякая новая строгость требовала с нашей стороны новой жертвы. Четыре сторожа отличались изо всех мягкостью своего обращения, и многие заключенные были им обязаны улучшением своей участи. Один из них обыкновенно вызывал меня у входа, другой пропускал далее. Тетушка своими настойчивыми просьбами и подарками сильно способствовала тому, что они меня не забывали. Очутившись возле нее, я забывала обо всем, до самых казней, совершавшихся ежедневно. Мне стоило стольких усилий добраться до нее, что я под конец не способна была чувствовать ничего, кроме радости быть на месте. Здесь только я имела друга и семью. Нужно на себе испытать горькое чувство сиротства, чтобы вполне оценить такое жалкое положение и понять, что мне могла нравиться темница. И какая темница! Что за пеструю и странную смесь представляло соединенное здесь общество! Здесь были дворянки, рыбные торговки, монахини, публичные женщины, богатые дамы, бедные служанки, крестьянки и торговки зеленью (я видела тут же четырехлетнюю девочку -- англичанку с няней, не знавшую ни слова по-французски; при мне пришли объявить им, что они освобождены.). А между ними, скрытые в толпе находились шпионы, о существовании которых все знали, но не могли догадаться -- кто именно.

Большой чердак скоро наполнился наравне с комнатой. Аресты производились с необыкновенной быстротой и были многочисленны. Между заключенными я помню г-жу де-Сен-Фон, де-Монья, де-Монбриан, которые находились в одной комнате с тетушкой. Когда их было здесь набито до 58 человек и мера переполнилась, пришлось поместить вновь прибывавших в чердаки; этих последних я менее знала. Но между ними была некая г-жа Броше с дочерьми. Посвящая ей несколько строк, я не удаляюсь от своего предмета. Не пишу ли я историю несчастных жертв того времени? Нас было не мало!

Г-жа Броше была арестована вместе с двумя старшими дочерьми на том основании, что она не хотела выдать, где укрывался ее муж. У нее была еще дочка 8 лет, которая была удалена от матери для того, чтобы допросить ее отдельно. Лишив девочку совета и защиты и рассчитывая на ее неопытность, надеялись вынудить у слабого ребенка желанное признание, и чтобы лучше[84] достигнуть цели, ей посулили награду или наказание, смотря потому, как она себя будет вести. Но девочку не удалось ни сманить обещанными наградами, ни запугать наказанием. Она рассеяла злые козни своей твердостью и на все их коварные вопросы отвечала лишь следующими словами, которые повторяла очень просто, сама не подозревая, сколько в них было величия: "Я не знаю, где отец; но если б я и знала это, то не сказала бы вам!" Побежденные чистосердечием ребенка, или уважая силу в слабости, они возвратили ее матери. У г-жи Броше я видела де-Бомон, полковника драгунского полка, стоявшего в это время в Лионе; он также был заключен в монастыре Затворниц. Пользуясь несколькими днями кратковременного смягчения, когда заключенным было разрешено на несколько часов сходиться вместе, он пришел возобновить с ней знакомство. Всякий был счастлив найти знакомое и дружеское лицо в этой чуждой толпе, где один другого не знал и не имел никаких отношений друг к другу. Я не знаю причины его ареста, но очень хорошо помню, что раз ночью он был поводом страшного переполоха среди заключенных. Все солдаты его полка остались ему верны и тщетно ходатайствовали о выпуске его на свободу. Ежедневно присутствуя при казнях, они лучше всех понимали опасность продолжительного заключения; и вот они целой толпой явились в трибунал, добились того, что им возвратили начальника и тотчас бросились в тюрьму, чтобы вырвать его оттуда. Монастырь Затворниц вдруг был окружен целым полком, громкими криками требовавшим своего полковника и встретившим его появление радостными возгласами. Это было поздно ночью. Шум и крики доносились и внутрь тюрьмы, и в то время, как драгуны, опьянев от радости, с торжеством уводили своего любимого начальника, заключенные, не зная причины этих криков, думали, что начинается их избиение. Только на другое утро они с радостью узнали, что причинило их тревогу. Тетушка, увидя меня, сказала мне только: "Мы думали, что все будем перебиты в эту ночь. Я уже мысленно простилась было с тобой!".

Мало-помалу среди узниц образовались маленькие кружки и жизнь устроилась несколько удобнее. Появилось еще несколько стульев. Г-жа де-Сен-Фон первая получила разрешение иметь стол; она давала его своим соседкам, которые устраивали так, что обедали на нем по очереди, одна после другой. Обедать сидя за столом казалось им большой роскошью! В распределении времени обеда была большая аккуратность, потому что услужливость была взаимная, равно как и благодарность.

Тетушка моя условилась иметь общий обед с тремя из заключенных: девицей Оливье, имевшей книжную лавку ( у нее всегда можно было найти запрещенные брошюры. Я помню, что мы купили у нее духовное завещание короля; но для того, чтобы проникнуть в это святилище, нужно было знать условный знак. -- Прим. автора ), девицей [85] Гюэт и г-жей де-Плант, содержательницей большого отеля "Юг", на площади Белькур; последняя имела хорошее состояние. Она долго скрывала в своем доме офицера, спасшегося во время избиение в тюрьме Пьер-Сиз; его благодарность перешла в более нужное чувство и он женился на ней. Она сидела в тюрьме за своего мужа.

В те дни, когда тетушка пользовалась обедом своих компаньонок, я приносила суп, потому что сверх четырех участниц, и я присоединялась к ним. На трех обедах делали экономию, чтобы составить четвертый. Это был для меня самый радостный день. Я приходила тогда как можно раньше, едва только отпирались ворота, принося в свою долю только яиц, соли и масла; весь этот день я проводила самым приятным образом.

Утром мы прогуливались по большому чердаку, и хотя там был очень скверный запах, все же воздух тут был здоровье, чем в комнате, где было скучено и день и ночь 58 человек! Те, которые помещались у окон, не допускали открывать их; а так как это было в ноябре и комната не топилась, то невозможно было претендовать на их отказ. После прогулки и короткой беседы возвращались на место, чтобы заняться приготовлением обеда. Я была моложе всех, поэтому забота об обеде была возложена на меня, и я была очень счастлива! Я сказала, что комната эта не топилась. Наконец, узницы вышли из терпения, что им приходилось всегда есть холодный обед и дышать скверным воздухом, и они стали просить, чтобы им поставили печку; погода становилась все суровее; тяжелая и смрадная атмосфера их помещения требовала освежения посредством топки; но им было отказано в просьбе, несмотря на их предложение принять издержки на свой счет. Они тогда стали просить грелок с раскаленными угольями, но и этого не получили. Наконец, им разрешили иметь грелки с мелким углем, обращенным чуть не в пыль, которые наполняли им через сутки; огня в них почти не было; от времени до времени их мешали железным прутом, который, шевеля пепел, на минуту оживлял еле заметная искры. На эти-то жалкие грелки я ставила узенькие и высокие горшочки, в которых приносила пищу; это была единственно удобная форма, дававшая возможность спасти от натиска толпы и донести не расплескавши то, что в них заключалось; да и то приходилось их наполнять лишь на половину. Растянувшись на полу над своей жаровней, я изо всех сил раздувала этот слабый огонек до тех пор, пока мне удавалось добиться хотя не много теплоты. Надо было рано приниматься за дело для того, чтобы обед поспел к 12-ти часам. Холодная телятина, нарезанная мелкими кусками и подогретая в бульоне, у нас называлась рагу. Затем я приступала к приготовлению главного, любимого кушанья: омлеты -- род яичницы из сбитых яиц, смешанных со [85] вчерашним шпинатом; это блюдо нравилось более всех других отчасти в уважение того труда, которого оно стоило, и еще потому, что приготовлялось на месте.