Я привожу эти подробности, может быть слишком мелочные, лишь для того, чтобы дать понять, какова была моя жизнь, какого рода лица окружали меня, сколько противоречия и докучливых дрязг я выносила от них. Правду говорят, что ежеминутные неприятности, как бы они ни были мелки, всегда довольно велики. Частые ссоры между Сен-Жаном и Канта составляли не меньшее зло среди этих ежедневных дрязг и подвергали нас часто опасности остаться без обеда. Впрочем, СенЖан являлся только к столу; он ходил на работу для срытые крепости. Я думаю, что желание заработать сколько-нибудь денег склонило его к этого рода занятия, открытому для каждого; а желание это было весьма естественно, так как мне нечем было ему платить. От времени до времени я продавала серебряные приборы, или кое-что из наших вещей, хранившихся у г-жи Леже. Приходилось их продавать с большой потерей, да и то еще нужно было осторожно выбирать лица, к которым вы обращались и которые, хотя и покупали за полцены, пользуясь вашей нуждой, но были по крайней мере настолько честны, что не доносили на вас, потому что если иметь серебро считалось преступлением, то продавать его было еще большим преступлением. Тюрьма или даже смерть грозила тем из нас, которых крайность заставляла сбывать свои вещи. Доносивший на это мнимое расхищение имущества республики получал, кажется, половину его, или, по крайней мере, она была ему обещана. [90]

Я питалась кое-как остатками бобов и картофеля, которые просто готовили в виде салата. В праздничные дни мы лакомились оладьями из затхлой муки; это-то и была знаменитая фритюра. Масло сливочное и свиная овощи, какие возможно было достать, приберегались для тетушки, которая постилась по пятницам и субботам. Для нее откладывалось все лучшее, что только дозволяло наше бедственное положение. Вот за этот-то драгоценный обед заставляли меня трепетать ссоры моих слуг. Сколько просьб нужно было иногда с моей стороны, чтоб их усмирить. Переходя от одного к другому, напоминая им о тетушке, страдавшей от их раздора, я умоляла их ради нее преодолеть свои враждебные чувства; "ведь вы ее любите!" говорила я им, и они как будто успокаивались; но дня через два война снова возгоралась. Еще раз прошу извинения за то, что возвращаюсь к этим мелочам; но я рисую свою жизнь, а эти мелкие штрихи доканчивают картину; к тому же нужно вспомнить, что мне было тогда всего 14 лет.

Между тем продолжались деятельные розыски, чтобы открыть, где мой отец. Часто приходили тетушке сообщить, что он арестован, в надежде, что в минуту смущенья она выдаст место его укрывательства. Меня преследовали обысками. Один из самых шумных был произведен через несколько дней после того, как отвели тетушку в тюрьму. В полночь раздается учащенный стук в нашу входную дверь. Гражданин Форе, погруженный в первый крепкий сон, заставляет ожидать; стук возобновляется. Наконец, одевшись как следует, он отворяет дверь в ту минуту, когда она, казалось, уже уступала насилию. Ему делают выговор за медленность. Моя дверь, запертая изнутри, снова вызывает их ярость. Наш страж извиняется, весь дрожа от страха; столь же малодушная Канта дрожала так, что я слышала как скрипела кровать, на которой она лежала. Мои многократные просьбы заставили ее наконец преодолеть страх; едва она добрела до двери, как пришедшие ворвались в нее с криками: "Где он?".

Старый Форе в негодовании, что могли заподозрить его верность, стал пространно рассказывать о наложении ареста в нашей квартире, где он был приставлен в качестве стража, приводя в доказательство печати, висевшие на четырех дверях. Он все еще говорил, между тем как мне успели уже сделать девять вопросов. При первом стуке я привстала и, сидя в постели, молча ожидала, что будет далее. Занавески громадной кровати, которую я занимала, были задернуты; два офицера обходят кругом кровати, всматриваются ближе, удивляются и спрашивают, кто я. Я отвечаю им, и тотчас же слышу, как человек двенадцать в один голос восклицают: "Какой слабый голосок! Да ведь это не мужчина!" И толкая друг друга, просовывая головы через плечи других, чтобы лучше разглядеть меня, они еще повторяют: "какой слабенький [91] голосишко! Какая маленькая девочка! Как она худа! Как тщедушна!"

Подтрунивая надо мной, они в то же время делали мне долгий и опасный допрос на счет моего отца, его мнимого заговора и места, где он укрывался, отдыхая после тяжелых трудов. Меня допрашивали также о тетке и о братьях. Ответы мои были кратки: я ничего не знала. Наконец, они ушли к великому удовольствию, нашего стража, который вообще не любил, чтобы нарушали его сон, а тут еще вдобавок и гордость его пострадала. Впрочем, он дал себе слово впредь быть проворнее.

Когда обыск кончился, со мной сделался такой припадок нервной дрожи, какого я никогда не испытывала во всей своей жизни. Силы совершенно покинули меня, как только я перестала слышать их шаги. Изнемогая под тяжестью своего несчастья и сиротства, подавленная сознанием своей слабости, я провела остальную часть ночи в состоянии нравственного и физического страдания, близкого к отчаянию. Никогда еще беспомощное положение мое не казалось мне столь ужасным. Много раз еще повторялись эти ночные посещения с целью, как говорили, отыскать оружие, спрятанное в нашей квартире. Старик Форе, не понимавший, что это было лишь предлогом, выбивался из сил, рассказывая историю наложения печатей, и удивлялся, что его никто не слушал. Одна я навлекала эти докучные обыски. Делая вид, будто везде обыскивают, комиссары в то же время предлагали мне вопросы тем более коварные, что могло казаться, будто они вырывались у них без всякого злого умысла, мимоходом, и как будто случайно при виде какой-нибудь вещи, попадавшейся им под руку. К счастью я понимала, что это ловушка, и не поддавалась им. Впрочем, я и не могла бы отвечать им так, чтобы их удовлетворить. С тех пор как отец мой покинул предместье Вез, мне было совершенно неизвестно, что с ним сталось. Только впоследствии я узнала, насколько мы были обязаны г-же де-ля-Кост, которая была столь добра, что согласилась принять его к себе.

Эта женщина жила в загородном доме, в нескольких верстах от города. Отца моего привели к ней ночью, и он вовсе не выходил из комнаты, в которой его поместили. Одна только горничная г-жи де-ля-Кост была посвящена в тайну его пребывания у них в доме. Каждое утро, убравши постель отца, она запирала его в шкап для того, чтобы остальные слуги, свободно сновавшие по всему дому, могли убедиться, что никого чужого в нем не было. Когда же они считали себя в безопасности от нескромных свидетелей, узника выпускали из шкапа и он пробирался в комнату г-жи де-ля-Кост, находившейся рядом. Так прошло несколько дней совершенно спокойно; но когда на отсутствовавшая г-на де-ля-Кост был подан донос депутату Фуше, делавшему [92] объезд в этой области, последний отдал приказ произвести тотчас же в доме де-ля-Кост обыск. Около 11 часов вечера у их двери раздался необычный звонок; эта тревога подняла всех в доме на ноги. Этот энергический звонок возвещает о служителях новой власти. Спрашивают моего отца. Нужно его получше спрятать; но куда? -- Поднимают верхние матрасы на кровати г-жи де-ля-Кост и отец залезает в прореху, нарочно сделанную для этого в нижнем матрасе, который обыкновенно набивается соломой. Верхние матрасы в одно мгновенье положены по-прежнему; постель оправлена и хозяйка снова ложится в нее. Можно себе представить мучительное положение моего отца; он натянул свой ночной колпак до ушей и держал перед собой сжатые кулаки, чтоб защитить лицо от соломы и чтоб иметь сколько-нибудь пространства и воздуха. Устроить все это -- было делом одной минуты. -- Это комиссары от имени депутата Фуше! Им отпирают. Комиссары спрашивают г-жу де-ля-Кост, где ее муж. "Он отлучился по делам", отвечает она. Ей передают приказ Фуше явиться к нему немедленно самой. Она противится, ставить им на вид плохое состояние своего здоровья, говорить о нервных страданиях, которые часто принуждают ее лежать, об истощении своих сил, о том, как всем известно, что она никогда не выходит из дому. Но напрасно настаивает она. "Нужно идти, а не рассуждать", говорит ей в ответ. Едва дают ей время набросить платье. Горничная впопыхах приподнимает немножко матрас и тотчас же опускает его, чтоб шепнуть отцу: "Мы пропали". Он сам слишком хорошо сознавал это! Она последовала за своей госпожой; затем двери были заперты и запечатаны. Отец был в ужасном положении, задыхаясь от недостатка воздуха и боясь, что если он вылезет из-под матрасов и приведет в беспорядок постель, то после сам не сумеет опять спрятаться так, чтоб ничего не было заметно. Он колебался некоторое время, но настоятельная потребность вздохнуть свободно взяла верх над всякими другими соображениями, и он выкарабкался из-под матрасов как только мог осторожнее. В эту минуту он услышал шум, остановился, стал прислушиваться: каше то мужские голоса распевали песни в честь свободы! То были драгуны, которые оставались еще в доме; они пили и веселились. Чувствуя всю опасность своего положения, отец обошел комнату на цыпочках и, внимательно осмотревши ее, стал раздумывать о возможных средствах спасения. Он находит, что их очень мало. Все заперто, никакого выхода, никакой помощи! Он тогда обратил все свои надежды на окна, выходившие в сад, и при этом рассуждал сам с собой так: "Здесь я могу умереть с голоду в запечатанной квартире, или же сюда могут тайно пробраться до официального снятия печатей с тем, чтобы унести отсюда то, что придется по вкусу комиссарам. В обоих случаях я погиб". Опасаясь, чтобы [93] отсутствие пищи не лишило его сил, он решился бежать, не ожидая ночи; он еще раз хорошенько все обдумал за и против, выбрал окно маленькой комнатки, которое было несколько более отдалено от места, откуда слышался шум, бросился из окна в сад и отделался только легкой царапиной на руки, хотя упал на разбитые оконные стекла; этот стук привлек внимание пивших. Они выскочили с криками: "Откуда этот стук? Это верно он! это он!".

Отец мой успел только спрятаться под маленькой лестницей, на которую они все бросились стремглав, осмотрели все углы, везде искали виновника стука; бегали взад и вперед и забыли заглянуть только под лестницу, по которой несколько раз проходили; осыпая ругательствами того, кого никак не могли найти, они возвратились наконец в дом и снова принялись пить. Отец мой опять задумался: если остаться на месте, то ему не избегнуть новых розысков, если бежать -- то в какую сторону? Его привели в дом г-жи де-ля-Кост ночью; он ни разу не был в этом саду. Но нужно было поскорее решиться; он бросился бежать, нагнувшись до земли, чтобы не быть замеченным, и уже льстил себя надеждой скоро достигнуть аллеи, которая издали казалась ему густой, но к несчастью он забыл, что остался в ночном колпаке. Вдруг из-за облака показалась луна и своим бледным сиянием выдала моего бедного отца. Он тотчас же слышит за собой крики: "Я его вижу! это он! вон он, в белом колпаке!" За ним гонятся. Тут уже нечего более скрываться: он выпрямился и изо всех сил бросился бежать к винограднику, находившемуся в этой же ограде. В. этом месте сада дорога шла в гору, что очень замедляло его бегство, а туфли еще увеличивали трудность. Он с отчаянием глядел на высоту стены, служившей оградой, но привязанность к жизни увеличила его силы, ускорила его бег; он все бежал, хотя и не предвидел никакого средства спасения. Он уже чувствовал, что его догоняют; их шаги уже настигают его; один драгун даже занес руку, чтобы его схватить, -- как вдруг, вероятно от быстрого движения и от вина, он пошатнулся и упал. Отец мой в эту минуту достиг угла ограды; заметив здесь следы бывшей беседки из зелени, он уцепился за ветви и при помощи нескольких трещин в стене вскарабкался до верху, сам не зная, как это ему удалось, и соскочил вниз по ту сторону ограды. Близость опасности и инстинкт самосохранения придали ему неведомую дотоле силу.

Не желая сделать такой же прыжок, драгуны прекратили здесь свое преследование. А может быть, они побоялись, чтобы им не вменили в преступление их неловкость, и обещая друг другу сохранить все это втайне, они снова принялись за свои бутылки и песни. Отец осмотрелся вокруг и с грустью убедился, что [90] опять находится в загороженном месте, и что стена этой огради так же высока, как та, через которую он только что перебрался. Прошедши несколько шагов, он очутился перед домом и, боясь, чтоб лунный свет его не выдал снова, он залез в голубятню в ожидании утра и печальной участи, грозившей ему. "Где я? Что станется со мной?" -- Сколько тягостных дум теснилось в его души в течение этих в одно и то же время медленно и быстро проносившихся часов! Он вздрагивал при малейшем шорохе.

Когда, наконец, совсем разевало, в голубятню явилась маленькая девочка с кормом для голубей. Увидя моего отца и приняв его за вора, она закричала и хотела было бежать; но он старался знаками внушить ей жалость; она замолчала и подошла поближе. Тогда он спросил ее, есть ли у нее отец и кто он. "Он здесь виноградарем", отвечала она. -- "Так ты пойди, приведи его сюда, да кроме него никому не говори, что меня видела". -- Девочка обещала и в точности исполнила поручение. Вскоре явился к нему крестьянин, который смотрел на него недобрым взглядом и, вообще, имел какой-то зловещий вид. Отец мой, вынужденный отдаться в его руки, притворился, будто относится с величайшим доверием к этому человеку, в чьей власти случайно оказалась его судьба, и, объяснивши последнему, каким образом ему посчастливилось спастись от несправедливого преследования, отец просил дать ему приют, пока ему станет возможно, не подвергаясь опасности, удалиться отсюда. "То, что вы говорите, может быть и справедливо", отвечал виноградарь, "но это не доказывает еще, что вы не вор; да если вы и не вор, то я все-таки не имея ни малейшего желания подвергать себя риску ради вас; итак, убирайтесь отсюда как можно скорее". Как ни старался отец мой убедить крестьянина, тот был непоколебим. Не будучи в состоянии растрогать этот камень, отец ограничился тем, что попросил дать ему какое-нибудь старое платье взамен того, которое было на нем, предлагая выкупить его впоследствии, если ему удастся спастись. "Если же я погибну, оно вам останется, прибавил он. -- "Да разве у вас нет денег?" возразил крестьянину осматривая нерешительным и вмести жадным взором новый сюртук моего отца. К счастью, отец совершенно неожиданно нашел в боковом кармане маленький бумажник, которого и не подозревал тут; в нем оказалось всего 50 франков. Эта небольшая сумма положила конец колебаниям крестьянина; согласившись на предложенные условия, он тотчас исчез и скоро вернулся, держа в руках плохенькую старую одежу, в которую отец быстро облекся, но недостаточно быстро, по мнению виноградаря, очень скупого на свое время и на труд, потому что он отказался остричь волосы новому крестьянину. Для большого сходства отцу пришлось сделать это кое-как самому. Давший несколько указаний насчет дороги, которой следовало держаться, [95] крестьянин сунул в руки отцу несколько кольев для подвязки винограда: "С этим, сказал он, вас примут за виноградаря". И взглянувши, нет ли прохожих но дороге, он выпроводил отца за ворота.