Отец мой дошел без новых приключений до мельниц, стоявших на реке Сони, куда он имел рекомендаций; здесь он остановился лишь на несколько дней. Так как осторожность требовала найти более уединенное место, то его отвели к одному мельнику, жилище которого находилось в Эпском департаменте на границе департамента Роны, и стояло совсем особняком. Под именем Пьера Мерье он с этой норы слыл здесь на мельнице работником, очень неловким от природы, но большим добряком.

Пока все это происходило, я продолжала вести тот же образ жизни. Затруднения проникнуть в тюрьму росли с каждым днем, очень часто мне вовсе не удавалось пробраться к тетушке; тогда я с грустью возвращалась домой, усталая, измученная, не добившись единственного утешения, которое еще давало мне силу выдерживать все испытания. Невыносимо длинны были эти часы ожидания, проводимые у тюремной двери, куда нам был воспрещен вход благодаря новым строгим распоряжениям; и как тяжело было возвращаться домой, когда исчезала последняя надежда проникнуть в темницу! На другой день я снова приходила для того, чтобы испытать такое же разочарование. Однажды после того, как я долго была лишена радости видеть тетушку, я стояла у тюремной двери, ожидая вместе со всеми другими, первая по очереди, разрешения войти. Часовые скрестили свои ружья, чтоб загородить нам проход, когда среди нетерпеливой и взволнованной толпы, жаждавшей добиться желаемого, вдруг началось движение, которое устранило эту преграду. Натиском толпы меня прижало к самым ружьям и протолкнуло дальше через них. Прежде чем солдаты успели принять более действительные меры, чтобы отбросить нас назад, на меня обрушилось в этой суматохе нисколько ударов кулаком и много брани. Брошенная наподобие жалкого мячика, без силы и воли, я ничем не была виновата, а мне-то и досталось хуже всех. Между тем, пользуясь удобным случаем и общим смятением, я побежала ко второй калитке, потом к решетке. О, счастье! Тетушка моя была во дворе, куда заключенные имели позволение сходить для прогулки ( эти разрешения то давали, то снова брали назад, и ни один день не быль похож на другой. Иногда мы находили узников по дворе, пользующимися воздухом вместе с каторжниками, -- льгота, за которую тетушка раз поплатилась своим бумажником, украденным одним из арестантов. -- Прим. автора ). Я видела ее и уже готова была заговорить с ней и забыть все неудачи этого дня, как вдруг тюремщик, привлеченный шумом и недовольный происшедшим беспорядком, явился на помощь своим сторожам. Меня [96] грубо вытолкали. Никогда еще не терпела я крушения, будучи так близко у пристани. Я видела выражение глубокой скорби во взорах тетушки и она также могла прочесть в моих глазах то, что было у меня на сердце. Я переступила еще раз через порог этой роковой двери и все удары, полученные мной на этом месте, казалось, снова посыпались на меня.

Грязь, которую намеренно сваливали перед тюрьмой, производила здесь гибельную сырость. Часто мы проводили часа по четыре, по пяти, стоя в этой зловонной слякоти. Немало женщин заболевало от этого. Дорожа своим здоровьем, чтобы быть в состоянии оказывать помощь тетушки, я добыла себе деревянные башмаки на меху, с толстой подошвой, которая не пропускала сырости, но делала ходьбу очень тяжелой. Однажды вечером, когда я вернулась домой позднее обыкновенного, наш страж Форе с поспешностью объявил мне, отворяя дверь: "Ваша кормилица сейчас была здесь; она долго ожидала вас". -- "Моя кормилица! но видь она..." я хотела сказать -- умерла, но вовремя остановилась... "Она здесь", продолжал он; "какая-то женщина отправляется туда, где находится ваша больная сестра, и спрашивает, не имеете ли вы к ней поручений?" -- "А где же она?" спросила я живо, догадавшись, что здесь кроется какая-то тайна. "Да если вы поскорее побежите за ней в эту сторону, то может быть догоните ее: она в красном корсаже и синей юбке; с ней маленькая девочка, которая едет на осле". Я уже была на нижней ступеньке лестницы, когда он произносил последние слова; хотя я насовсем понимала, в чем тут дело, но все-таки побежала. Канта пошла вслед за мной, а старый Форе выпустил нас, не вдаваясь в дальнейшие размышления или сомнения насчет этой лионской кормилицы. Завидевший издали красный корсаж, синюю юбку, осла и девочку, я еще ускорила шаги и быстро догнала их. Убедившись в том, что это действительно я, крестьянка сообщила мне, что отец мой скрывается у нее; что он хочет попытаться перейти через границу, но прежде чем решиться на это опасное путешествие, он пожелал повидаться со мной и от меня узнать, что сталось с моей тетушкой ( так как всякие сношения между нами были прерваны, то отец ничего не знал о заключении своей сестры и вызывал меня, а не ее, зная, как ей было затруднительно ходить пешком. По настоятельному желанию тетушки, от отца скрыли, что она была арестована вместо него. Впрочем, выдавши себя, он все-таки не спас бы сестры и мне пришлось бы тогда оплакивать их обоих. -- Прим. автора ); наконец, что она пришла в город нарочно для того, чтобы взять меня с собой.

Это приказание моего отца было для меня приятно и вместе жестоко. Раздвоенная между двумя обязанностями, одинаково для меня священными, я не могла никак решиться покинуть тетушку и лишить ее единственного ее утешения; с другой стороны, это, может быть, [97] последний случай увидеть отца и, очень вероятно, что оп имеет сообщить мне что-нибудь важное. Наконец, я решилась отправиться в путь и, поручал тетушку попечением Канта, я просила ее постараться проникнуть к ней в темницу и передать от меня, что самим сильным побуждением к моей отлучке была надежда принести ей верные вести об отце; затем, простившись с Канта, я последовала за своей незнакомкой, не зная даже, куда она меня ведет. Я нарочно не делала ей ни одного вопроса в присутствии горничной и только после ее удаления я узнала, что мы отправляемся в Фонтэн, -- красивое село на берегу Соны, верстах в восьми от Лиона; но мы не пошли вдоль берега, а через Красный Крест. Маленькая Дриета (уменьшительное от Доротея) предлагала мне сесть на осла на ее место, но я не воспользовалась этим предложением, заметивши, что девочка очень устала. Темнота, дождь и моя тяжелая обувь делали для меня это путешествие очень тяжелым. Дорога, весьма неровная, была мне совершенно неизвестна; мы шли очень медленно. И все эти препятствия только усиливали нетерпение моего сердца. Это село, куда мы прибыли уже очень поздно ночью, казалось мне на краю света. Наконец, мы достигли цели; я стала различать по мраке дома; мы проходили по улицам; вот осел остановился. "Здесь!" сказала добрая женщина; "вы увидитесь сейчас с отцом". Мы вошли, но его не было внизу. "Поднимитесь наверх", говорят мне, "вы там найдете его". Я вхожу наверх; какая картина представляется моим взорам! Как жаль, что я не могу нарисовать ее! Я остановилась в дверях неподвижно, онемев от удивления.

Молодая и хорошенькая крестьянка поддерживала на своих руках женщину во всем блеске молодости и красоты, которая, по-видимому, и эту самую минуту, в судорожном припадке, бросилась со своей постели. Длинные черные волосы, рассыпались, в беспорядке падали чуть не до полу с ее прекрасной головы, откинутой назад и покоившейся на руке молодой девушки; яркий румянец покрывал ее щеки: то было последнее усилие угасавшей жизни. Взор ее прекрасных глаз уже помутился. Магдалина, так звали молодую крестьянку, плакала. Она любила ее, видела, что она умирает и едва была в силах поддерживать это драгоценное бремя. Перед этими двумя женщинами стоял старик крестьянин, держа в руках таз с водой; лампа, стоявшая на полу, отчетливо освещала эту трогательную группу, состоявшую следствие стечения разных обстоятельств из столь чуждых друг другу лиц!

Этот старый крестьянин был мой отец. Глубокое волнение словно приостановило во мне жизнь и сдерживало мою радость снова видеть отца. Моя проводница, которую при мне называли теткой Шозьер, подошла к больной, и обратив внимание моего отца на то, как я вся промокла и устала, предложила ему сойти со мной [98] вниз. Тут я уселась перед пылающим камином возле отца и прежде всего мы стали говорить о тетушке, он хотел нас знать, а я, со своей стороны, очень желала слышать, что с ним было. Наша краткая разлука давала пищу бесконечным рассказам. Мы просидели очень долго в этой задушевной беседе. Наконец женщины сошли вниз от больной, которая заснула, и занялись приготовлением к ужину; это затянулось за полночь: пора было подумать о ночлеге.

Этот важный вопрос, довольно трудный для разрешения, стали обсуждать сообща: людей было больше, чем постелей. Я хотела провести ночь, сидя у камина, но отец мой ни на что не соглашался на это; было решено, что я отправлюсь наверх в комнату большой m-lle де-Сориак и лягу на постели, где обыкновенно спала Магдалина с своей маленькой сестрой, эту девочку уложили на мешке с сухими листьями. Добрые хозяева, которые сами в эту ночь вовсе не ложились, заставили отца лечь на их кровати, а я отправилась наверх. Теперь m-lle де-Сориак лежала на полу, где ей постлали из опасения, чтобы в новом припадке конвульсий она не упала с кровати. Я вошла тихонько, чтобы не разбудить ее. Какой-то молодой человек, по имени г. Александр, взошел наверх вместе со мной; ему нужно было проходить этой комнатой в свою маленькую каморку, отделенную одной только перегородкой. Проходя он остановился возле жаровни, поставленной здесь для меня, и глядя на больную, которая лежала на боку так, что лица ее не было видно, -- сказал мне: -- "Она умрет в эту же ночь, я это вижу; как жаль, что мне некуда отсюда уйти на ночь. Я не могу вынести одной мысли об этих стонах, о всей тревоге и шуме, которые придется слышать. Я не люблю смерти! Ах, нет, я не люблю смерти!" -- "Чего вам бояться?" возразила я ему. "Я стою у вашей двери и буду оберегать вас!" И он вошел и свой уголок; а я легла как можно тише, чтобы не разбудить большой, голова которой почти касалась моей кровати. Едва только я притихла, как добрые крестьянки, полагая что я заснула, прикрыли мне лицо платком, поставили лампочку возле m-lle де-Сориак и принялись полголоса читать заупокойные молитвы. Тут я поняла, каким сном она покоилась.

Добрая старушка Шозъер побоялась, сказавший правду, испугать меня; платок, наброшенный мне на лицо, должен был скрыть от меня это печальное зрелище; понадеясь, что усталость даст мне глубокий сон, благочестивые женщины поспешили своими молитвами отдать последний долг той, которая только что испустила дыхание и которую они так любили. Помолившись с горячим усердием, они встали и тихонько ушли.

Сознаюсь, я была сильно взволнована мыслью, что смерть так близко от меня и я совершенно одна. Глубокая тишина и [99] уединение, слабый свет лампы, невольный ужас живого существа при виде разрушения, -- все это наполняло душу мою каким-то священным трепетом. Мне приходил на ум страх моего молодого незнакомца. Он боялся тревоги и шума, а вечный покой уже сошел на эту несчастную женщину. Меня как-то удивляла эта тихая, безмолвная смерть; каждый день раздавались громко ее удары; она поражала спои жертвы страшным мечем: исступленные крики доносили до меня среди дня весть о числе невинных глав, павших под республиканской секирой, а в три часа (время, назначенное для расстреливания) громкими выстрелами картечи изувечивали несчастных, обреченных на более продолжительное мучение; иные еще дышали, когда их сваливали в общую могилу! Я могла бы ужо, кажется, привыкнуть к смерти, а между тем она поражала меня. Здесь, в этом тихом пристанище, где люди, казалось, не должны умирать, смерть подкралась незаметно среди мрака и тишины, исполненная какой-то торжественной таинственности.

Как я была близка и в то же время далека от этой молодой девушки, которая уже познала истину и далеко унеслась от земных страданий. Я прониклась чувством благоговейного почтения к ней. Среди таких глубоких дум я заснула. Ночью я проснулась и мне послышалось, будто m-lle де Сориак шевелится. Но усталость взяла свое и я скоро опять заснула; проснувшись в семь часов, я поскорее встала, без всякого шума, остерегаясь в своих движениях, чтобы не задеть ее, как будто я могла нарушить ее покой, -- и, ступая на кончики пальцев, удерживая дыхание, я вышла из этой могилы!... Не знаю, могла ли бы, я теперь заснуть в такой обстановке. Но в то время я свыклась со смертью; привычка видеть ее вблизи отнимала у неё часть того ужаса, который она вселяет в сердца; были минуты, когда я завидовала тем, кого тихая и безвестная кончина избавляла от необходимости играть роль на кровавой арене казней.