У этой несчастной молодой девушки были братья. Без сомнения, они пожалели об ней. Она умерла вдали от родных, вдали от всего, что любила. Может быть еще возможно было спасти ее, -- но где же можно было у этих добрых крестьян найти быстрой помощи? Известно, как они лечатся. Магдалина горько оплакивала умершую, которую нежно любила, и вот что рассказала мне про нее: в начале революции, m-lle де Сориак ( не знаю наверно, было ли это настоящее ее имя; по крайней мере, так называли ее в семье добрых Шозьер. -- Прим. автора ) жила вместе со своими родителями в их поместье, в Оверньи. Толпа восставших крестьян ворвалась к ним в замок, увела ее с собой и, силою дотащивши ее до соседней усадьбы ее дяди, разбойники эти с утонченной жестокостью принудили ее собственноручно поджечь замок. [100]
После этого ее привели назад к родителям; но она потеряла навсегда рассудок. Эта ужасная сцена произвела на нее потрясающее, неизгладимое впечатление. После тщетных попыток лечения, ее отправили в Лион и там поместили в больницу, где доктора пользовались большой славой. Ее поместили в просторной комнате и в продолжение двух лет она пробыла здесь, окруженная самими рачительными заботами. Она понравилась настолько, что от ее болезненного состояния оставалась только слабость памяти. Она стала кротка и добра по-прежнему. Тут-то доктора нашли желательным, чтоб она пользовалась свежим деревенским воздухом, и по какой-то счастливой случайности, они в это же время познакомились с Магдалиной, молодой крестьянкой, которая была выше своего положения но внешности и совершенно выделялась среди всего, что ее окружало; благородство ее души сказывалось во всем ее существе. M-lle де-Сориак скоро почувствовала к ней влечение и доктора били очень рады поместить больную в семье Шозьер. Террор тяготел в это время над всеми и не было никакого слуха о лицах, которые таким образом распорядились участью несчастной девушки. Можно думать, что и ее семья, надобно многим другим, подверглась бедствиям, принудившим ее доверить такое трогательное и жалкое существо чужим людям, крестьянам, которые, правда, не требовали большого вознаграждения за ее содержание, но несмотря на все желание, они не могли доставить ей тех удобств, к которым она привыкла и которых требовало состояние ее здоровья. Последнее время она не получала никаких известий от своих и умерла сиротливо на руках крестьянки, ставшей ее другом.
Иногда она рассказывала Магдалине о своем детстве; ее память, слабая для всего остального, в этом случае оказывалась сильной и деятельной; в ней запечатлелись яркими чертами эти милые воспоминания и сердце ее снова в них обретало предметы живейшей нежности. Растроганным голосом рассказывала она о счастье первых своих лет, о своей любви к матери и отцу, о дружбе с братьями, о их общих играх, веселье и мимолетном детском горе. "Запомни то, что я тебе говорю, Магдалина, ты должна бить моей памятью, -- у меня ее так мало: иногда я ничего ровно не помню. Братья не забудут меня, как все остальные забыли обо мне. Ах, когда б они были во Франции! Они пришли бы за мною и я вместе с ними скоро вернулась бы домой. Замок наш очень большой. И ты последуешь за мной, ты будешь счастлива, мы никогда не расстанемся с тобой. Братья мои! братья! Они вернутся! Они скоро придут..." И, обративши взоры на дверь, она прерывала эти тихие жалобы лишь для того, чтоб прислушаться, затаив дыхание, не идут ли они; так она ожидала их каждый день, но они не являлись. Может быть, они не знали о месте убежища и о [101] последних днях сестры; а может быть, их уже не было на свете -- и смерть соединила ее с ними.
Это печальное событие привлекло милого посторонних к Шозьерам и заставило моего отца еще раз удалиться. Меня вызвали было в качестве свидетельницы смерти m-lle де-Сориак, но, к счастью, я была слишком молода, чтоб служить свидетелем, и это избавило меня от подлога, так как мне пришлось бы назваться вымышленным именем; меня выдавали в семье Шозьер за одного из девяти выкормышей тетки Шозьер; бедствия того времени делали мое пребывание здесь естественным. Что же касается моего отца, то, как только являлось подозрение, что в нашем селе будет обыск, он тотчас скрывался; пробравшись через сад и следуя по уединенной тропинке, ведшей за департамент Роны, он отправлялся к соседнему мельнику, который уже раз спас ему жизнь, и оставался там до тех пор, пока миновала опасность. Тогда он возвращался к Шозьерам в Фонтэн, где дом был гораздо просторнее и его присутствие поэтому было менее стеснительно для хозяев.
ГЛАВА X.
Молитва в сарае. -- Характер отца Шозьер. -- Добродетель его жены и дочери Магдалины. -- Пребывание отца и некоторых эмигрантов в Фонтэне. -- Их отец. -- Я возвращаюсь в Лион и продолжаю посещать темницу.
Как скоро было всеми признано, что я живу у своей кормилицы, мне не нужно было принимать особенных предосторожностей и я без труда получила разрешение присутствовать на вечерних посиделках, чего мне ужасно хотелось. Самые благочестивые женщины села собирались около семи или восьми часов в сарае у тетки Шозьер, где для этого устилали пол свежей соломой. Всякая приносила с собой работу, кто пряжу, кто вязанье; одни сидели на скамейках, другие просто на соломе. Лампа, висевшая на балке как раз по середине сарая, освещала собрание; тетка Шозьер, сидевшая на высоком стуле, была в нем как бы председательницей. Окончивши свою работу, после благочестивой беседы она принималась читать какое-нибудь житие святого; затем преклоняла колена, все крестьянки следовали ее примеру и посиделки кончались общей молитвой.
Эта трогательная картина никогда не изгладится из моей памяти; ел патриархальная простота и теперь еще освежает мой ум и успокаивает сердце, когда я мысленно обращаюсь к ней. Как я благодарна Провидению! В то время, когда, заброшенная судьбою, я [102] не слышала более о Боге и не видела богослужения, я неожиданно встретила в крестьянском сарае такое умилительное, чистое служение Ему! Здесь религия представилась мне во всем своем величии и сделалась для меня с той минуты источником радости. Я как я в то время нуждалась в утешении! Я сама не знала тогда, как велика была милость Божия ко мне. Этот божественный луч засиял тогда для меня, чтобы внушить мне бодрость. Господь поставил на моей дороге этих благочестивых женщин для того, чтобы пролить в мое сердце и утвердить в нем христианскую любовь, надежду и веру! В простоте сердца, не ведая своей силы и исполняя свой ежедневный труд, они внесли свет в мою душу. Я провела восемь дней и этом благословенном жилище, где слабые и бедные люди употребляли все свои усилия и клали все свои заботы на то, чтоб утешить в несчастье ближнего и придти на помощь нищете тех, которые недавно еще были богаты и сильны.
По своему развитию, Магдалина была гораздо выше своего положения. За ее привлекательным, но робким внешним видом, и смеющимся милым лицом скрывался твердый и решительный характер; ее способности развивались вместе с возрастающими затруднениями. Ей доверяли все свои тайны лица, укрывавшиеся в доме ее родителей, и она руководила своими советами все их предприятия. Одаренная тонким тактом и предусмотрительностью зрелого возраста, она сама указывала, до какой степени можно было доверяться ее отцу, лучше всех зная, что может понять и выдержать его ограниченный ум и трусливая натура.
Характер этого человека внушал нам постоянные опасения. По природе честный и добрый, он охотно давал приют изгнанникам; но при этом он был трус и пьяница; а когда он напивался, вся храбрость его тотчас пропадала. Он тайком уходил в кабак; там он слышал самые свирепые революционные речи. Его поднимали на смех за послушание жене, аристократке и ханже; его подстрекали, уверяя, что она подвергает опасности всю семью; его подстрекали возмутиться, наконец, против ее власти. Разгоряченные вином и твердо решившись быть у себя дома хозяином, он по возвращении объявлял жене, что с этой минуты он один будет распоряжаться у себя в доме, что он прогонит всех этих проходимцев, из-за которых он не намерен более подвергать себя ответственности. Бедная жена молчала, или старалась успокоить его ласковыми речами и такой доброй улыбкой, которой я но могу описать. Потом, когда она думала, что рассудок вернулся к мужу настолько, что он мог выслушать правду, она серьезно и строго указывала ему на необходимость исполнять свой долг. "Вот -- ты уже сим наказан за то, что побывал в кабаке", говорила она ему; "ты пришел оттуда такой же злой, как те, с которыми там виделся. Почему [103] ты теперь находишь причины, каких вчера не находил на то, чтобы гнать этих несчастных пришельцев? -- Потому, что вчера ты внимал наущению Божьему, а сегодня ты побывал в обществе нечестивцев. Это твое доброе сердце приютило здесь несчастных; ты сам хотел сделать им добро; так отчего же ты хочешь перестать быть добрым? Мужайся, Господь видит, что ты делаешь. Он убережет тебя от руки злонамеренных людей, если ты сам не устранишься от истинного пути". После некоторого сопротивления, отец Шозьер обыкновенно кончал тем, что сдавался на убедительные речи этой доброй женщины; но переменчивость его настроения отнимала у нас и ту малую долю спокойствия, какою мы пользовались дотоле. Можно себе представить, какую тревогу подобные сцены поднимали в сердце несчастных, бывших при них иногда свидетелями и могших легко пострадать от этого. Раз отец Шозьер вернулся более обыкновенного взволнованный: очевидно, он готовился к серьезному объяснению, и мы с тоскливым страхом ожидали новости, которую он сообщит нам. "Жена", сказал он сухо, "объявлено, что нет бодео воскресенья, оно не считается более праздником; теперь праздник -- декада ( десятый день декады назывался декада, но я пишу так, как выражались эти люди. -- Примеч. автора ). Я буду работать в воскресенье, а в день декады буду надевать чистую рубашку". Не могу передать, какое изумление овладело его женой; она немного помолчала, потом вдруг разразилась справедливым гневом и стала с живостью укорять его за малодушие. "Значит, ты боишься людей больше, чем Бога; ты стыдишься своей веры! Разве ты не знаешь, что Господь создал мир в шесть дней? Воскресенье -- священный день его отдыха, а ты не хочешь почитать его! Я не знаю этой декады, этого людского праздника; я знаю только праздник Божий. Пока ты живешь со мной, я не потерплю этого. Ты будешь надевать свою белую рубашку и хорошее платье в воскресенье, а работать не будешь. Повторяю тебе, я знать не хочу мужа, который стыдится своего Бога. Я -- или нечестивцы, выбирай!" Старый Шозьер, слишком раздраженный, или смущенный для того, чтобы отвечать, пододвинув свой стул поближе к камину, стал в нем раскапывать уголья, что-то ворча про себя, но не смея поднять глаз, или заговорить с кем либо из присутствовавших. Потом он отправился к себе и принялся за свое шило и башмачную работу. Буря утихала и все было мирно до тех пор, пока дурные сонеты возбуждали новый взрыв и новые опасения, снова поднимавшие общую тревогу.