Магдалина была душой этого дома. Я ужо говорила о редких качествах ее души и о ее дарованиях. Она была редким явлением в своей среде. Смерть m-lle де-Сориак нанесла глубокую[104] рану ее сердцу: она была искренно и горячо привязана к этому несчастному существу, для которого она сделалась единственным другом и опорой. Они стали до того необходимы друг другу, что не могли ни на минуту разлучиться. Хотя m-lle де-Сориак не была в полном рассудке и память ее была крайне слаба, она всё же сохраняла привычки и выражения благовоспитанного общества. В беседе приучили Магдалину к образованному языку и смягчили ее речь, не лишив ее энергии и простоты. Разные другие лица, нашедшие убежище у них в семье, также очень способствовали ее развитию. Между ними был молодой человек, которого называли Александром: я расскажу здесь, что узнала про него, и о том, как он попал к Шозьерам.

За несколько месяцев до того, как я познакомилась с этой славной семьей, к ним привели нищего, который умолял впустить его только на одну ночь; никто из соседей не мог поместить его у себя и, рассчитывая на доброту тетки Шозьер, обратились к ней. Между тем, первым ее словом был отказ; потом, как бы одумавшись, она сказала: "Правда, уже поздно; бедняку пришлось бы ночевать на улице! Так пусть уж он войдет; одну ночь Пьер может поспать и на сеновале". Пьер был дурачок, которого она приютила у себя из жалости, и который ночевал в сарае. Нищий ожидал у двери; его впустили, он был очень плохо одет и в руках держал корзину с парой голубей. Тетка Шозьер его усадила, потом, поглядевши на него внимательнее, подумала: "Ну, нет, постель Пьера не годится для него". Она велела приготовить ему другую постель в маленьком отгороженном уголке, рядом с так называемой верхней горницей и подала ему хороший ужин. Незнакомец был сильно утомлен; он пришел издалека и направлялся вдаль; вот все, что узнали от него, и все, что гостеприимство позволяло спросить. Оставалось только пожелать ему доброй ночи. "Верно, какой-нибудь несчастный, которого преследуют", сказала со вздохом тетка Шозьер; "это не крестьянин". "Надеюсь, что он завтра же уйдет", сказал муж; потом в раздумье прибавил: "бедняк!". -- "А если он до завтра не отдохнет еще? возразила Магдалина умоляющим голосом. -- "Ну, если он будет еще утомлен, то никто же не вытолкает его за дверь", резко ответил ей отец; и это было бы слишком жестокосердно; он может отдохнуть здесь денька три и четыре". На другой день незнакомец, имевший очень усталый вид, с радостью принял предложение остаться. Его печальное положение заставляло его еще более чувствовать всю цену гостеприимства, оказанного ему этими добрыми людьми; он употребил это короткое время на изучение их характеров, и так как физиономия и приемы Магдалины внушили ему справедливое доверие, то он рассказал ей свою историю, прося ее совета и помощи. [105]

Вот эта история. Он служил в Вандее, был захвачен республиканцами и отослан, как шпион, куда следовало, для того, чтобы произвести над ним суд. А расправа была в то время короткая. Два жандарма конвоировали его. Наш незнакомец от усталости едва держался на ногах и выразил желание зайти в попавшийся на пути шипок, чтобы отдохнуть: жандармы согласились сделать это снисхождение и позволили ему даже выпить немного вина для поддержания сил. Г. Александр (это был он), уверив их, что у него ужасная жажда, спросил еще вина: кончилось тем, что он совсем напоил старшего жандарма и имел удовольствие видеть, как тот замертво свалился под стол. Другой, помоложе, не поддавался и пил мало; несчастный пленник с беспокойством замечал это. Но молодой солдат сам вывел его из замешательства. Видя товарища своего в совершенно бессознательном состоянии и глубоко сияющего, он сказал: "И вижу, чего вам нужно. Успокойтесь, я не стану противодействовать вам: я даже сам готов способствовать вашему бегству; положитесь на меня и подождите моего возвращения". С этими словами он исчез и скоро вернулся, держа в руках старое крестьянское платье и корзину с парой голубей. "Вот, сударь, одевайтесь поскорее. С этими глубями вас примут за крестьянина из здешних окрестностей". Г. Александр словно возвратился к жизни. Опасность не дозволила ему распространяться о своей благодарности. В эту минуту, право, из двух счастливее был едва ли тот, кому была возвращена жизнь!

Действительно, эти голуби послужили ему охраной. Всякий встречный мог подумать, что он возвращается с соседнего рынка; он избегал большой дороги, подходил только к дворикам, стоявшим особняком, чтобы попросить ради Христа что-нибудь на пропитание себе и своим покровителям -- голубям. Таким образом он достиг Фонтэна, где я и познакомилась с ним, он хотел было отправиться в Лион, где скрывался его отец и сестры; но город был занят войсками Конвента. Со всех сторон приводили назад бежавших лионцев; их ловили, как диких зверей для того, чтобы передать в руки палача. Видя кругом себя новые опасности, г. Александр не смел проникнуть в город и не мог уже теперь бежать: не зная, что предпринять, он открылся Магдалине. "Куда мне идти? Что делать?" спрашивал он ее. -- Отец согласен продержать вас еще несколько дней у себя, ответила она ему: -- воспользуйтесь этим, чтобы угодить ему: не выдавайте, что вы эмигрант; говорите с ним только о своем отце, участь которого вам совершенно неизвестна. Может быть, он в тюрьме; в таком случае вы не можете явиться в Лион, не компрометируя его и не подвергаясь сами опасности. Отец мой верно позволит вам дождаться здесь вестей о нем, а я берусь побывать в городе[106] сама и разузнать, что возможно. Вы не имеете никакого вида? -- "Имею, но он фальшивый, я сам подделал его". -- Все равно, подавайте мне его, это успокоит моего отца, который ничего не разберет; мало того, я обещаю, что этот вид будет засвидетельствован полицией, как бы он был действительный". И она тотчас понесла паспорт г. Александра своему отцу, Добряк этот, окончательно успокоенный, говорит, что если паспорт будет засвидетельствован местными властями, то он не видит никакого препятствия к его пребыванию у них. Это уже был большой успех.

Магдалина сейчас же поспешила к Симену Морелю, синдику Коммуны. Это был благороднейший человек, который уже давно питал к ней нежную любовь, и хотя она не разделяла его чувств, однако, не побоялась обратиться к своему давнишнему и постоянному поклоннику и вполне довериться ему, прямо объяснивши цель своего посещения и всю важность услуги, которой ожидала от него. Симон сначала противился, но, не имея никакого другого средства ей понравиться, он был рад хоть чем-нибудь быть полезным ей и обещал, что засвидетельствует паспорт и, что все нужные подписи будут приложены. Дело удалось и г. Александр пристроился под кровом этого скромного и гостеприимного жилища, не навлекая ни на кого беды.

Вскоре после этого Коммуна затеяла выстроить фонтан, которому хотела придать изящную форму; но ни один из ее членов не умел рисовать. Магдалина уговорила Александра сделать рисунок фонтана и понесла его показать Морелю. Рисунок понравился и был принят. Она еще раз посетила своего поклонника и в разговоре, между прочим, стала расхваливать талант Александра. "Никто из вас не имеет хорошего почерка; секретарь ваш ушел; возьмите Александра на это место, вы будете иметь в своем распоряжении его перо и вообще его искусство, и дела Коммуны только выиграют от этого". Добрый Морель, в восхищении от этой мысли, делает в Коммуне это предложение от себя; оно одобрено -- и вот ванденский солдат вдруг очутился секретарем республиканской Коммуны в Фонтэне. Огромное преимущество этой должности заключалось в том, что она давала ему возможность быть приписанным к здешней общине и что через три месяца ему не могли отказать в паспорте.

Устроивши это дело, Магдалина отправилась в Лион с тем, чтобы отыскать семью Александра; сестры его жили своим рукодельем, отец печально влачил свои дни в темнице. Благодаря хлопотам этой энергической крестьянки, была найдена возможность доставить ему в тюрьму некоторое пособие вместе с известием, что сын его жив; это был для него последний луч радости в этой жизни; несколько дней спустя, он был казнен. Эта [107] достойная девушка везде приносила с собой утешение и ее возвышенная душа, казалось, жила лишь тем добром, которое она расточала вокруг себя. В это именно время я и познакомилась с г. Александром и он самим, этот храбрый воин, который не раз шел смело на встречу опасности и видел смерть вблизи, дрожал при виде тихой кончины женщины.

В ночных собраниях обсуждали сообща средства к бегству отца и еще нескольких лиц, также укрывавшихся у Шозьера и остановилась, наконец, на очень опасном плане. Если бы они удовольствовались обыкновенными паспортами (т.е. поддельными; впрочем, паспорта, которые выдавались в то время Фонтэнской Коммуной, были правильнее многих других; их подписывал и вадавал г. Александр, секретарь Коммуны; добряк Морель, бывший синдиком Коммуны, прилагал к ним печать. Оба они прикладывали свою подпись; остальные подписи подделывались. Одному Богу известно, с каким усердием я стремилась достигнуть совершенства в подделке тех подписей, которые были мне доверены. Множество паспортов были, таким образом, подделаны нашими руками. Магдалина сама ходила раздавать их, иногда очень далеко, и нераз подвергая себя опасности ради того, чтобы быть полезной другим. -- Примеч. автора ), это было бы менее рискованно; думая сделать лучше, они чуть не погубили себя. Придумали устроить заседание Коммуны нарочно для того, чтобы она назначила четырех комиссаров и поручила бы им отправиться в один замок на границе Энского департамента и Швейцарии для рассмотрения архивов этого замка, в которых должны были находиться документы, очень важные для Коммуны Фонтэна. Надеялись, что этот наглый обман сойдет удачно. Но они ошиблись в расчете.

Г. Бурдэн, негоциант, скрывавшийся у сестры Магдалины, г. Александр, мой отец и Шарме, молодой крестьянин, который не хотел служить республике, выдавали себя за мнимых комиссаров, назначенных для отправления в Швейцарию. Приготовления к их отъезду потребовали несколько дней ехать или оставаться -- представляло для них одинаковую опасность. Домик Шозьеров был очень небольшой и, чтобы не возбудить никаких подозрений, им ничего нельзя было изменять в образе жизни. Двери оставались открытыми, но обыкновенно, как будто у них не было ни малейшего опасения, а между тем каждую минуту можно было ожидать обыска. Что же охраняло их от опасности? -- Маленькая девятилетняя Дриета. Эта девочка всегда стояла настороже, предупреждала о приближении неожиданных посетителей и поднимал в лагере тревогу. Дриета была легка как птичка, и подобно птице обладала зоркими и проницательными глазами. Проворная и веселая, казалось, будто она всегда играет, а между тем ее бдительность никогда не дремала. Она была посвящена во все секреты, и от ее осторожности часто зависела жизнь многих лиц. Замечательно смышленая для своих лет, она многое обсуждала с предусмотрительностью [108] взрослого человека. Эти качества были тем более драгоценны в ней, что очень часто невозможно было заранее научить ее, как поступить в известном случае, или сговориться с ней насчет неожиданно возникавших обстоятельств, а между тем нужно было всем действовать согласно.

Помню, как однажды явился к ним сельский мэр так неожиданно, что Дриета успела только прибежать объявить: "Мэр идет к нам, мама, вот он!" Отец мой сидел здесь же внизу; в комнате была только одна дверь и не было никакой возможности уйти. Он бросился за кровать, у которой занавесь на всякий случай всегда была задернута; когда я увидела, что между ним и его гибелью лишь эта слабая преграда, у меня захватило дух! Одного внимательного взгляда в глубину этой комнаты было бы достаточно, чтоб его погубить. Тетка Шозьер, с виду совершенно спокойная, приветливо идет на встречу мэру, усаживает его перед камином, становится возле него и начинает с интересом говорить с ним о его делах: она подходит к нему все ближе, облокачивается на спинку его стула и совсем наклоняется к его плечу; расспрашивает его с предупредительностью о его собственном здоровье, о здоровье жены, про его занятия и развлечения, все время стоя перед ним таким образом, чтоб загородить от него половину комнаты. Я присоединяюсь к ней, чтобы лучше заслонить свет, и в то время, как она громким голосом продолжает говорить, отец мой по знаку, поданному Дриетой, на цыпочках крадется к двери, переходит через порог -- и я свободно могу вздохнуть! Девочка в это время звонко распевала. Едва только отец вышел, как тетка Шозьер, выпрямившись самим непринужденным образом и все продолжая прежний разговор, дает возможность видеть всю комнату незваному мэру, который оборачивается и оглядывает все вокруг испытующим взглядом. Очевидно, он рассчитывал застать этих добрых людей врасплох и хотел лично убедиться в справедливости подозрительных слухой, ходивших на их счет. Мэр встал со своего места, а тетка Шозьер, провожая его, нашла средство показать ему почти весь дом. Невозможно передать, как просто и с каким видом довольства эта славная женщина заставляла любоваться на отделку мебели своего гостя, не подозревавшего, сколько тонкости скрывалось под этим наружным добродушием. Мэр удалился вполне уверенный, что никто не догадался о цели его посещения; но оно заставило ускорить условленный отъезд; эти дни, полные тревоги, но имевшие для меня свою прелесть, пронеслись быстро. Я была счастлива тем, что видела отца, но я не могла спокойно наслаждаться этим удовольствием; каждую минуту его могли вырвать у нас, и поневоле я должна была желать его удаления. А тетушка моя! Я не имела о ней никаких известий: она не знала, где я нахожусь; что думала она о моем продолжительном отсутствии? [109]