Перевод В. Г. Белинского, 1833.
Большой колоколъ Капитолія, возвѣщающій римскому народу и всему христіанству смерть первосвященника-монарха, звучитъ девять дней и девять ночей; печальное девятидневіе проходитъ въ молитвахъ, псалмопѣніяхъ и заговорахъ. Театры, трибуналы, университетъ, словомъ, все въ Римѣ закрыто; ибо смертію паны прекращается всякое занятіе, всякое дѣло, всякое удовольствіе. Ѳеократическое самодержавіе заключается въ нѣдра Священной Коллегіи; но до ея полнаго собранія главой государства бываетъ Кардиналъ-Камерлингъ. Дѣлаясь папою на сей краткій промежутокъ, онъ беретъ во владѣніе дворецъ первосвященника, бьетъ монету на свое имя и съ своимъ гербомъ; и, говорятъ, не одно высокопреосвященство умѣло обращать сіе мгновенное владычество себѣ на пользу.
Равнымъ образомъ междуцарствіе предоставляетъ римскому народу право браться за оружіе; и сіе мірское право у него не оспаривается, а хитро выманивается, вотъ какимъ образомъ. При каждой вакансіи блюстители римскаго народа собираютъ въ Капитоліи Сточленный Совѣтъ: и здѣсь предсѣдательствуютъ при вооруженіи народа, т.-е. набираютъ, подъ именемъ городской милиціи отрядъ изъ двухъ сотъ человѣкъ, преданныхъ Ватикану, и даютъ имъ капитана изъ дворянства. Знаменосецъ назначается самимъ Камерлингомъ. Сія мирная дружина имѣетъ свою главную квартиру подъ портикомъ Капитолія; она держитъ караулъ въ четырнадцати кварталахъ Рима, днемъ и ночью обходитъ дозоромъ, особенно бдитъ надъ ghetto . жидовъ и надъ мостами. Только одинъ мостъ Святого Ангела не подлежитъ ея надзору. Древняя привилегія поручаетъ храненіе его знаменитому дому Маттеи, который и выставляетъ тогда отрядъ войска въ своей ливреѣ. Вотъ въ чемъ состоитъ вооруженіе римскаго народа.
Составленная или, лучше, слывущая составленной, полиція святого града принадлежитъ или также слыветъ принадлежащею сенатору Рима и капоріонамъ, кои, на продолженіе конклава, водружаютъ у дверей своихъ хоругвь своего ничтожества, ибо все это одно пустое мороченье. Капоріоны, или начальники кварталовъ не имѣютъ даже власти простыхъ полицейскихъ коммиссаровъ, а сенаторъ Рима есть не что иное, какъ призракъ.
Наслѣдникъ древнихъ Римскихъ Отцевъ (Patres Conscripti) въ среднихъ вѣкахъ игралъ еще роль благородную. Защитникъ и диктаторъ народный, онъ былъ болѣе трибуномъ, чѣмъ сенаторомъ; и Бранкамомъ д'Андало, который низложилъ въ Римѣ столько феодальныхъ крѣпостей и феодальныхъ головъ, оставилъ по себѣ въ народѣ продолжительную намять любви и признательности, а въ дворянствѣ -- впечатлѣніе ненависти и ужаса. Но въ продолженіе вѣковъ безпрестанно приходившая въ упадокъ власть сенаторская наконецъ упала до самой послѣдней степени; и несмотря на свое золотое платье, золотую цѣпь и скипетръ слоновой кости, верховный глава вѣчнаго града теперь не что иное, какъ презрѣнный эдилъ, котораго самое лучшее преимущество состоитъ въ томъ, что онъ отворяетъ ворота для скачки лошадей во время карнавала. При всемъ томъ сія окороченная тога прикрываетъ всегда благородные члены какого-нибудь князя: онъ засѣдаетъ еще въ Капитоліи; и трое его товарищей, настоящіе приказчики, но все подобные ему вельможи и не менѣе гордящіеся своимъ самомъ, принимаютъ на себя величественное титло блюстителей римскаго народа.
Такимъ образомъ въ неподвижномъ городѣ все форма, все церемонія. Духъ умеръ: осталась только буква -- и эта буква вѣчная!
Итакъ папа умеръ, обманувъ цѣлымъ мѣсяцемъ всѣ разсчеты медицины и политики. Этотъ далеко раздающійся ударъ косы, который одного сводитъ въ могилу, а другого возводитъ на тронъ, пробудилъ отъ вседневнаго сна дряхлый Римъ и потрясъ сію летаргическую машину. Внезапно исторгшись изъ своей бездѣйственности, городъ взволновался; но это механическое движеніе было безплодно; ибо не было истинное дѣйствіе. Только что ходили, да уходили; тысячи группъ чернѣлись на площади: простой народъ, князья, монахи, купцы, англичане, русскіе, французы, всѣ націи, всѣ государства, толклись и шумѣли безъ всякаго порядка. Но большинство было на сторонѣ треугольныхъ шляпъ и лондонскихъ лавочниковъ. Скорѣе забытый, чѣмъ охладѣвшій, первосвященникъ былъ воспомянутъ только убійственнымъ пасквилемъ; и воспламеняемые надеждою, честолюбіемъ, неизвѣстностью, умы влеклись невольно къ будущему Намѣстнику Св. Петра, какъ желѣзо къ магниту.
Всѣ сіи сборища были въ своемъ родѣ тѣ же конклавы, только на открытомъ воздухѣ. Здѣсь было возведено и низведено до двадцати папъ; несмотря на буллу Пія IV, пари были держаны на разныхъ кардиналовъ, какъ будто на карту или на англійскую лошадь; и тысячи шпіоновъ соперничествующихъ партій на всѣхъ парусахъ извѣдывали сіи нескромныя моря. Карбонари, санфедисты, Франція, Австрія, всѣ посольства, всѣ секты, всѣ партіи имѣютъ здѣсь своихъ проныръ, кои бѣгаютъ въ темнотѣ взадъ и впередъ, толкаютъ другъ друга, разставляютъ другъ другу засады и, прикрывая свои ковы, опутываютъ толпу невидимою сѣтью
Такова публичная площадь въ Римѣ въ сіи дни междуцарствія и избранія. Римъ палатъ не меньше колеблется и волнуется. Тѣ же самыя сѣти, кои низшая дипломатія разбрасываетъ по улицамъ, высшая закидываетъ въ залахъ. Вся знать, все именитое духовенство становятся въ боевой порядокъ; и ихъ кареты, равно какъ ихъ шпіоны, перегоняютъ другъ друга во всѣхъ направленіяхъ и бороздятъ собою толпу, которая разступается передъ- ними и снова смыкается, какъ Красное Море для евреевъ.
Возвышаясь, подобно призраку, среди древнихъ европейскихъ монархій, давно уже одряхлѣвшая избирательная республика Ватикана отличается отъ всѣхъ своимъ величественнымъ ничтожествомъ. Она рабствуетъ, и носитъ на челѣ знаки державной власти. Это дитя, которое водятъ на помочахъ европейскіе монархи: она получаетъ приказанія изъ Вѣны, Парижа, Петербурга и разыгрываетъ роль всемогущества. И эта личина находитъ еще легковѣрныхъ, которые въ нее вѣруютъ: это обманчивое сіяніе встрѣчаетъ глаза, способные имъ ослѣпляться. Но все сіе уже отзывается трупомъ; Римъ не что иное, какъ гробъ повапленный.