Въ комнатѣ пусто и неуютно. Невольно чувствуется, что раньше здѣсь была другая обстановка, болѣе подходившая и къ самому хозяину въ красной фескѣ на бритой головѣ, и къ этимъ оставшимся отъ прошлаго фантастическимъ и яркимъ коврамъ, настоящей ручной работы изъ Смирны. Теперь, вмѣсто широкихъ турецкихъ дивановъ, вѣнскіе стулья уныло вытянулись въ рядъ, такіе чуждые возлѣ обитыхъ коврами стѣнъ. На письменномъ столѣ домашній телефонъ (городского все еще не позволяютъ проводить изъ боязни "заговора", какъ и при Абдулъ-Гамидѣ!), парижскія бездѣлушки стиля модернъ, слоновой кости ножикъ съ изображеніемъ растрепанной головы Медузы и нѣсколько послѣднихъ книгъ новѣйшихъ представителей французскаго декадентскаго Парнаса.
Хозяинъ читаетъ мнѣ вслухъ свои собственные стихи. Широкое, изрытое оспой лицо, безъ бровей, съ маленькими карими глазами, свѣтится авторскимъ увлеченіемъ. Но, какъ и очень многіе авторы, читаетъ онъ очень скверно. Кромѣ того, научившись въ долголѣтнемъ изгнаніи свободно писать и говорить по-французски, онъ сохранилъ въ полной неприкосновенности то ужасное "восточное" произношеніе, которое преслѣдуетъ иностранца по всему Левантинскому побережью. Музыка стиха исчезаетъ для меня совершенно. Приходится слѣдить поневолѣ лишь за содержаніемъ.
-- Посвящается памяти Бетховена! -- объявляетъ мой любезный хозяинъ и тутъ же дѣлаетъ необходимое по его мнѣнію маленькое "à part": -- Бетховенъ -- это знаменитый композиторъ...
Чтеніе продолжается.
-- Эпитафія Макбету! -- слышу я спустя нѣкоторое время. Широкій пояснительный жестъ въ мою сторону: Макбетъ -- это главный герой знаменитой трагедіи англійскаго писателя Шекспира... Размышленія на могилѣ Виктора Гюго... Викторъ Гюго -- авторитетнымъ тономъ начинается неизбѣжное объясненіе и т. д. Я смотрю въ открытое окно. Тамъ смутно видѣнъ изгибъ далеко исчезающаго въ сумеркахъ меланхолическаго Босфора. Кое-гдѣ загораются огни на противуположномъ темномъ и высокомъ берегу. Одинокій минаретъ сосѣдней мечети рѣзко чернѣетъ на фонѣ поблѣднѣвшаго вечерняго неба...
По ироніи судьбы квартира моего амфитріона какъ разъ напротивъ тюрьмы, въ которой онъ нѣкогда сидѣлъ при печальной и кровавой памяти султанѣ Абдулъ-Гамидѣ. Только это было очень давно, много лѣтъ тому назадъ. Тогда Джеветъ-бей не былъ еще однимъ изъ первыхъ поэтовъ современной молодой Турціи, а лишь основывалъ кружокъ восторженныхъ и горячихъ патріотовъ, поклявшихся освободить родину отъ ведущаго ее къ гибели позорнаго режима. Кружокъ этотъ принялъ названіе "Комитета Union et Progrès". Но существовать ему пришлось не долго. Вслѣдствіе нескромности одного изъ заговорщиковъ полиція напала на вѣрный слѣдъ. Въ одну ночь было арестовано въ Константинополѣ нѣсколько сотъ членовъ новой организаціи. Создался первый младотурецкій процессъ. Въ числѣ прочихъ Джеветъ-бей послѣ долгаго тюремнаго заключенія былъ сосланъ въ Триполитанію, турецкую Сибирь тогдашняго гамидовскаго режима, гдѣ лучшіе люди страны безплодно гибли среди песковъ пустыни. Джеветъ-бею удалось бѣжать. Врачъ по образованью и человѣкъ обладающій большимъ состояніемъ, онъ немедленно вошелъ въ высшіе литературные и общественные круги Лондона, Вѣны и Парижа. Переселившись потомъ въ Женеву, онъ началъ издавать революціоннаго направленія журналъ и сгруппировалъ вокругъ себя турецкую эмиграцію того времени. Комитетъ "Union et Progrès" возродился за границей. Развѣтвленія его широко раскинулись по всей Турціи, гдѣ особенно энергично работалъ другъ Джевета, знаменитый докторъ Назимъ. Султанъ снова обезпокоился. Время было глухое.
-- Ликвидируйте ваши дѣла,-- прислалъ сказать въ Женеву Абдулъ-Гамидъ,-- и я за это обязуюсь провести рядъ требуемыхъ вами реформъ и амнистирую всѣхъ политическихъ заключенныхъ.
Мнѣнія заграничныхъ руководителей младотурокъ раздѣлились. Одни, болѣе умѣренные, съ Джеветъ-беемъ во главѣ, совѣтовали взять, что добровольно даютъ, и потомъ уже думать о дальнѣйшемъ. Другіе, вдохновителемъ которыхъ являлся докторъ Назимъ, наоборотъ, настаивали на продолженіи борьбы безъ принятія какихъ бы то ни было условій. Джеветъ-бей и его приверженцы восторжествовали. Изданіе женевскаго журнала было прекращено, революціонныя организаціи распущены: первые младотурки повѣрили на слово заманчивымъ обѣщаніямъ султана. Но Абдулъ-Гамидъ остался вѣренъ самому себѣ. Правда, съ вернувшимся въ Константинополь Джеветомъ и его друзьями онъ ничего не сдѣлалъ, но такъ же не сдѣлалъ ровно ничего ни для выполненія обѣщанныхъ реформъ, ни для амнистіи политическимъ заключеннымъ. Прошло нѣсколько лѣтъ. Новые люди, а изъ прежнихъ все тотъ же докторъ Назимъ, встали во главѣ тайнаго комитета; произошелъ государственный переворотъ, вчерашніе узники и изгнанники сегодня очутились у власти, давнишнія завѣтныя мечты Джевета осуществились, хотя и при помощи другихъ людей, а самъ онъ за это время успѣлъ выдвинуться въ первые ряды турецкой молодой интеллигенціи, какъ плодовитый и трудолюбивый ученый и поэтъ. Одинъ перечень его переводовъ, научныхъ и поэтическихъ трудовъ занялъ бы цѣлую страницу. Онъ съ одинаковой легкостью пишетъ какъ на французскомъ, такъ и на родномъ своемъ языкѣ. Теперь въ его домѣ литературный и интеллектуальный центръ Константинополя, и онъ пригласилъ сегодня нѣсколькихъ наиболѣе выдающихся своихъ друзей, чтобы показать мнѣ, по его собственному выраженію, "nos grands esdrits de l'Orient et nos jeunes fronts inspirés"...
Съ произведеніями самого хозяина я былъ знакомъ уже раньше. Съ ними случилась та же неизбѣжная при данныхъ условіяхъ метаморфоза, которую пришлось испытать на себѣ и правящему нынче обновленной Турціей Комитету "Единенія и Прогресса". Когда Джеветъ-бей боролся за лучшее будущее турецкаго народа, имъ было написано не мало красивыхъ страницъ, захватывавшихъ читателя если не своею талантливостью, то по крайней мѣрѣ искренностью и простотой. Тогда и полюбили его такіе же, какъ и онъ, скорбящіе о судьбахъ родины турецкіе патріоты; тогда же впервые ему дали оставшееся за нимъ съ тѣхъ поръ почетное имя "нашего національнаго поэта". Въ тотъ моментъ онъ слѣдующими словами опредѣлялъ самого себя и ищущихъ вмѣстѣ съ нимъ для Турціи дороги изъ мрака къ свѣту: "наша цѣль -- спасеніе человѣчества... Въ блескѣ нашихъ глазъ угадывается ожидающая насъ участь. Мы растемъ среди добровольнаго страданія".
Но боровшіеся въ тѣ грустные и сѣрые годы безвременья были одиноки. "Когда черная ночь стучится къ тебѣ въ двери -- кто захочетъ узнать: улыбаешься ли ты или рыдаешь?" -- спрашиваетъ Джеветъ-бей въ одномъ изъ своихъ сонетовъ.-- "Не все ли равно для судьбы? Равнодушная, она проходитъ мимо тебя. Гигантъ, давящій ничтожнаго муравья, его не замѣчая"... И мало-по-малу отчаяніе охватываетъ усталое сердце. Невольно глаза обращаются туда, гдѣ живетъ за неприступными стѣнами предполагаемый виновникъ всего ужаса жизни, всѣхъ ея обманутыхъ надеждъ и ожиданій. Но, увы! и онъ тоже несчастенъ въ своемъ роскошномъ дворцѣ!.. И онъ, властелинъ милліоновъ безотвѣтныхъ рабовъ, наслѣдникъ Пророка и тѣнь Аллаха на землѣ, какъ жалкій рабъ мечется передъ грознымъ призракомъ надвигающагося неизбѣжнаго.-- "Ночь смотритъ на него своими бездонными очами. И чудится ему, что въ нихъ мелькаютъ кровавые отблески его же собственныхъ преступленій. Комары душатъ его въ одинокой постели. Приносящій людямъ отдохновеніе Морфей приносятъ ему ночью только тоскливыя мученья. Тянутся безконечные часы. Чутко молчитъ безсонная тишина. Утренняя заря загорается на востокѣ, но она будитъ въ немъ лишь новыя угрызенія совѣсти... Съ отравленной душой онъ бросается, утомленный на постель, но подушка его измятая отъ безсонницы, кишитъ шипящими змѣями, и нѣтъ ему и не будетъ ни отдыха, ни покоя!.."