Новое время принесло съ собой новыя пѣсни. Кошмары пережитаго какъ будто исчезли при свѣтѣ наступившаго для обновленной Турціи яснаго утра. Джеветъ-бей настроилъ свою лиру на мажорный ладъ. Теперь, послѣ сверженія прежняго режима, все возможное было, по его мнѣнію, достигнуто; пора, значитъ, почить на лаврахъ отъ трудовъ своихъ и заняться исключительно лишь искусствомъ для искусства". Но онъ упустилъ при этомъ изъ виду одно маленькое обстоятельство, которое все же имѣетъ весьма большое значеніе: собственнаго своего "чистаго искусства" въ Турціи нѣтъ и никогда не было, такъ что волей-неволей пришлось выписывать его у чужихъ людей изъ-за границы. Чужеземныя растенья очень быстро завяли въ неподходящей для нихъ турецкой почвѣ, или дали чахлые, блѣдные, на самихъ себя непохожіе ростки. Когда Джеветъ писалъ свои прежнія, полныя горя и негодованія стихотворенія на "гражданскіе мотивы", когда муза его откликаясь сочувственнымъ эхомъ на страданья турецкаго народа, являлась дѣйствительно "музой мести и печали" -- тогда въ его подчасъ наивной поэзіи билъ ключемъ живой и свѣжій родникъ истиннаго творческаго вдохновенья. Но поэтъ періода мятущихся исканій младотурецкой интеллигенціи и поэтъ ея современнаго періода, когда она "уже нашла" и больше ей ничего не нужно,-- два совершенно различныхъ человѣка, и второй -- уже не прежній художникъ, а робкій и слабый подражатель наиболѣе нелѣпыхъ и извращенныхъ французскихъ и итальянскихъ литературныхъ модернистовъ. Даже заглавія новыхъ его произведеній поражаютъ своей ненужной вычурностью и стремленіемъ "вяще изломиться". Тутъ есть "проклятыя четверостишія и осиротѣлые сны", "обжоги души" чередуются съ "райскими огнями и адскими розами"; собственные свои стихи авторъ съ внезапной скромностью называетъ "хилыми, какъ жизнь, но мощными и горькими, какъ смерть", и такъ далѣе въ томъ же родѣ... Чѣмъ дальше въ лѣсъ, тѣмъ больше дровъ -- и въ своихъ позднѣйшихъ произведеніяхъ Джеветъ-бей заботится лишь о томъ, чтобы поразить воображеніе читателя какимъ-нибудь новымъ, небывалымъ еще эпитетомъ, совершенно недопустимой по грамматическимъ правиламъ перестановкой словъ, изысканностью формы, хотя бы и въ ущербъ содержанью. Сюжеты его стихотвореній тоже мѣняются. О Турціи, турецкомъ народѣ, страданья и идеалы которыхъ такъ недавно еще были его собственными страданьями и идеалами, больше уже ни полъ-слова. Теперь начинаютъ воспѣваться "лира, женщина и музыка" -- три кита, на которыхъ авторъ строитъ свое новѣйшее міросозерцаніе, при чемъ лира полагается лишь для "эротическихъ пѣсенъ", женщина -- въ видѣ красивой и пріятной для времяпровожденія бездѣлушки, а музыка -- для "самозабвенія и погруженія въ Нирвану"... Странное впечатлѣніе производятъ стихотворенія "мирнаго" періода литературнаго творчества Джеветъ-бея. Если бы на заголовкѣ каждой книги не стояло явно турецкое имя, если бы въ предисловіяхъ французскіе знатоки Ближняго Востока не описывали въ лестныхъ выраженіяхъ біографію автора, съ указаніемъ мѣста его рожденія гдѣ-то въ центрѣ Малой Азіи, можно было бы подумать, что всѣ эти "палитры бездны", "эпитафіи Макбету" и т. п. написаны на берегахъ Сены однимъ изъ начинающихъ, но подающихъ уже надежды членовъ какого-нибудь парижскаго клуба "des poètes modernistes indépendants"...
Вообще въ настоящій моментъ въ Константинополѣ, въ его болѣе или менѣе интеллектуальныхъ кругахъ, царитъ исключительно французская литература. О литературахъ другихъ странъ, въ особенности сѣверныхъ, знаютъ только по наслышкѣ, а о нѣкоторыхъ не знаютъ ровно ничего. Кнутъ Гамсунъ, напримѣръ, для турецкаго интеллигента абсолютно незнакомое имя. Изъ русскихъ писателей читали Толстого и Тургенева, а весьма многіе лишь слыхали о ихъ существованіи, но за недосугомъ не успѣли съ ними ознакомиться поближе... Но и изъ французской литературы далеко не классики, не Викторъ Гюго, не Анатоль Франсъ или Гюи де-Мопассанъ являются "властителями думъ" турецкаго молодого поколѣнья. Для "избранныхъ" любимѣйшіе авторы -- Поль Верленъ, Ростанъ, для остальной публики -- "божественные, несравнимые и очаровательные академики" Пьеръ-Лоти, Поль Бурже, Марсель Прево и парижскіе бульварно-уголовные романисты.
Пьеръ Лоти особеннымъ успѣхомъ пользуется въ гаремахъ, гдѣ, впрочемъ, лавры его раздѣляетъ въ равной степени и Поль Бурже, преимущественно "великосвѣтскаго" періода его литературной дѣятельности. Послѣ прогремѣвшаго романа Пьера Лоти "Les Désenchantées", несмотря на его явное убожество въ изображеніи психологическихъ переживаній героевъ и героинь и абсолютное незнаніе дѣйствительной жизни турецкаго гарема, нѣтъ сейчасъ въ Константинополѣ турецкой женщины "изъ общества", для которой этотъ романъ не былъ бы настольной книгой. Секретъ успѣха очень простъ: воспитанныя съ дѣтства на французской литературѣ, константинопольскія "ханумъ" всего меньше желаютъ быть похожими на самихъ себя; ихъ идеалъ -- изящныя, такъ тонко чувствующія, такъ элегантно изъясняющіяся на отборнѣйшемъ литературномъ языкѣ парижскія виконтессы. Поль Бурже съ береговъ далекой Сены прислалъ имъ въ желтенькихъ книжечкахъ точныя описанія недосягаемыхъ на берегахъ Золотого Рога идеаловъ. А Пьеръ Лоти внезапно взялъ да выкинулъ изъ своего "турецкаго" романа турецкихъ настоящихъ женщинъ, замѣнивъ ихъ виконтессами изъ Поля Бурже. Естественно, что для скучающихъ и рвущихся мечтой въ Парижъ затворницъ современнаго гарема было очень лестно найти у себя, въ своей средѣ, такія же глубокія психическія переживанія, такія же тонкія и аристократическія чувства какъ и у описанныхъ Полемъ Бурже великосвѣтскихъ парижанокъ. На самомъ дѣлѣ жизнь турецкой женщины по прежнему груба и безотрадна. Реформы младотурокъ въ этой области коснулись только "чирчака",-- верхняго покрывала, которое надѣвается при выходѣ на улицу. До реформы вуаль "чирчака" была болѣе прозрачной, такъ что можно было свободно дышать и лицо не казалось герметически закупореннымъ въ частую, черную сѣтку. Теперь вуаль приказано дѣлать еще гуще, и несчастныя женщины, выходя куда-нибудь по дѣламъ, принуждены окончательно задыхаться отъ жары и духоты въ своихъ "чирчакахъ", дѣлающихъ ихъ похожими на неуклюжіе двигающіеся фіолетовые, черные и синіе мѣшки. Дальше чирчака дѣло не пошло. Гаремная обстановка осталась безъ всякихъ измѣненій, хотя самого гарема въ прежнемъ значеніи этого слова больше почти не существуетъ. Новыя экономическія условія, вздорожаніе жизни и т. д. позволяютъ теперь имѣть больше одной жены только очень богатымъ людямъ. Немалую роль играетъ при этомъ и полное исчезновеніе женскаго національнаго костюма. Только на улицѣ турецкая женщина изъ общества имѣетъ видъ безформеннаго и безобразнаго мѣшка. Придя домой и сбросивъ ненавистный чирчакъ, она ничѣмъ не отличается отъ любой своей западноевропейской товарки. Послѣднія парижскія моды немедленно привозятся въ Константинополь -- тѣ же "jupes entravées", тѣ же бальныя платья съ открытымъ декольте; на вечернемъ пріемѣ у жены какого-нибудь паши, можно вообразить себя среди собравшихся безъ мужского общества героинь Марселя Прево или иного бытописателя парижскаго "beaumonde'a". Французскій языкъ преобладаетъ. Но если всѣ похожи здѣсь на великосвѣтскихъ парижанокъ, то времяпровожденіе ихъ показываетъ все же, что берега Босфора отсюда не далеко! Каждая входящая женщина, если пріемъ происходитъ у жены человѣка, въ общественномъ или іерархическомъ отношеніи стоящаго выше ея мужа, обязана, наклонившись до земли, поцѣловать у хозяйки кончикъ платья. Въ мужскомъ обществѣ этотъ раболѣпный обычай сохранился только въ видѣ не лишеннаго извѣстнаго изящества "символическаго жеста": при встрѣчѣ два турка поспѣшно опускаютъ внизъ правую руку, какъ бы поднимая съ земли прахъ отъ ногъ своего знакомаго, затѣмъ дѣлаютъ видъ, что цѣлуютъ этотъ прахъ и прикладываютъ его ко лбу. Но подобный церемоніалъ продѣлывается лишь по отношенію лицъ высокопоставленныхъ; лица одинаковаго соціальнаго положенія обыкновенно ограничиваются простымъ прикладываньемъ правой руки къ губамъ и къ фескѣ. Женщины же обязаны строго придерживаться стариннаго этикета. Такимъ образомъ, мечтающая походить на виконтессу Поля Бурже молодая турчанка, въ узкой и неудобной "jupes entravées" послѣдняго парижскаго фасона, должна при посѣщеніи какой-нибудь пріятельницы, у которой мужъ -- паша или придворный, униженно кланяясь искать губами ея платье. Хозяйка иногда этого не допускаетъ, приглашая вновь пришедшую даму занять мѣсто, опять таки по чину ея мужа, но безъ рабскаго лобызанія. Въ оффиціальномъ собраніи гостьи обыкновенно молчатъ. Ихъ обносятъ конфектами и прохладительными напитками, но всѣ, отдавая должную дань угощенью, въ то же время непріязненно смотрятъ въ глаза хозяйки. Когда послѣдняя дѣлаетъ какой-нибудь дамѣ знакъ, та, въ особенности если мужъ ея не успѣлъ особенно выдвинуться на поприщѣ чиновъ и отличій, поспѣшно поднимается и въ скромной позѣ ждетъ перваго хозяйскаго слова для начала разговора.
Существованіе современной турчанки "изъ общества" полно такого рода безсмысленныхъ и нелѣпыхъ противорѣчій. О положеніи женщинъ изъ низшихъ классовъ не приходится и говорить! Тамъ всецѣло властвуютъ "хаджи", съ ихъ деспотическими толкованіями корана, и всякій мужъ -- неограниченный владыка у себя въ домѣ. Но характерно, что при разговорахъ съ европейскими женщинами турчанки очень рѣдко жалуются на свою долю. Большею частью онѣ какъ будто гордятся тѣмъ, что имъ приходится сидѣть взаперти, быть игрушкой въ рукахъ мужчины -- "У насъ на Востокѣ другіе нравы, чѣмъ у васъ" -- обычный отвѣтъ на разспросы любопытствующей иностранки;-- "мы своимъ положеніемъ довольны"...
Напрасно было бы вѣрить подобнымъ утвержденіямъ. Вообще, на Востокѣ трудно, а часто и абсолютно невозможно добиться правды; "гяуръ" всегда останется въ глазахъ правовѣрнаго существомъ низшаго порядка, передъ которымъ совсѣмъ не нужно раскрывать свою душу... Масса тяжелыхъ и скрытыхъ драмъ происходитъ въ Константинополѣ за глухими и неприступными стѣнами современнаго гарема. Особенно мучительно надѣватъ "чирчакъ" и изъ болѣе или менѣе свободнаго человѣка превращаться въ безсловесную рабыню дѣвочкамъ-подросткамъ въ возрастѣ 14--15 лѣтъ, такъ какъ до этого періода онѣ имѣютъ право выходить на улицу съ открытыми лицами, а также женамъ турецкихъ студентовъ и чиновниковъ, прожившимъ нѣкоторое время въ Западной Европѣ. Да и въ самой Турціи, гдѣ первоначальное образованіе всецѣло находится въ рукахъ у французскихъ монахинь, дѣти усваиваютъ себѣ чисто европейскіе взгляды на многія вещи. Тѣмъ труднѣе и мучительнѣе потомъ, по возвращеніи въ семью, процессъ разрушенія заложенныхъ въ школѣ принциповъ. Французскихъ школъ въ странѣ болѣе пяти тысячъ. Въ нихъ ежегодно воспитывается нѣсколько десятковъ тысячъ турецкихъ мусульманскихъ дѣтей обоего пола. Преподаваніе ведется на монастырскій католическій манеръ: маленькихъ турокъ и турчанокъ заставляютъ зубрить наизусть "Credo", священную исторію и т. п. По утрамъ и по вечерамъ общая молитва. Родители-мусульмане, скрѣпя сердце, принуждены ввѣрять первоначальное воспитаніе своихъ дѣтей "гяурамъ", въ надеждѣ потомъ при помощи муллъ и хаджъ, наверстать потерянное для изученія корана время. Желающихъ проходить общеобразовательныя науки безъ закона Божія въ эти школы не принимаютъ. Первоначальное же образованіе въ странѣ, несмотря на увѣренія младотурокъ, поставлено изъ рукъ вонъ плохо; поэтому французскіе католическіе монастыри и въ обновленной Турціи по прежнему остаются единственными разсадниками просвѣщенія.
Объ отрицательныхъ сторонахъ монастырскаго воспитанія говорить, конечно, не приходится. Турецкая дѣвушка, по окончаніи школы, изъ одной нездоровой атмосферы переходитъ въ другую -- въ гаремъ, гдѣ немедленно же начинаютъ вытравлять изъ ея еще не сложившагося, полу-дѣтскаго міросозерцанія внушенныя ей монахинями "гяурскія" понятія и замѣнять ихъ "правовѣрнымъ пониманіемъ жизни и ея задачъ". Современная турецкая женщина изъ общества воспитывается между двухъ религій. Отставъ отъ одной и не приставъ къ другой, она на всю жизнь остается глубоко индифферентной вообще къ какому бы то ни было исканію идеала, ибо въ раннемъ дѣтствѣ ее сначала учатъ, что все святое и возвышенное для ея родителей -- фальшь и ложь въ глазахъ ея учителей, а затѣмъ родители доказываютъ, съ фактами и цифрами въ рукахъ, что все, чему ее учили въ школѣ -- ложныя выдумки "собакъ-гяуровъ". Съ опустошенной душой, въ душной обстановкѣ домашнихъ сплетенъ, подъ раздражающимъ и дразнящимъ воображеніе вліяніемъ французской бульварной литературы вступаетъ турецкая дѣвушка въ монотонную и сѣрую полосу своего гаремнаго существованія. У нея нѣтъ ни общественныхъ интересовъ, ни даже развлеченій, ибо нельзя же назвать развлеченіемъ поѣздки по пятницамъ въ каикѣ, въ исключительно женскомъ обществѣ, на такъ называемыя "аззатскія сладкія воды"... Театръ для турецкой женщины -- недоступное мѣсто, предметъ неясныхъ и не сужденныхъ когда-нибудь сбыться мечтаній. Въ Смирнѣ, въ памятные дни свободъ, когда и женщина въ Турціи попробовала-было поднять несмѣло голову и оглядѣться вокругъ, толпой разъяренныхъ фанатиковъ было зарѣзано нѣсколько турчанокъ, явившихся открыто, на глазахъ у всѣхъ, брать билетъ въ театральной кассѣ. Съ заходомъ солнца турецкая женщина должна быть уже дома. Теперь, послѣ усиленныхъ разъясненій комитета "Union et progrès", что сверженіе прежняго режима отнюдь не означаетъ проведеніе какихъ бы то ни было европейскаго характера реформъ, любой "хамялъ", носильщикъ съ Золотого Рога, имѣетъ право заставить первую встрѣтившуюся на улицѣ женщину изъ высшаго турецкаго общества опустить вуаль, если по случаю жары она захочетъ немного освѣжить разгоряченное лицо. Турецкая женщина не можетъ выходить изъ дома въ сопровожденіи мужчины, будь то мужъ ея, братъ, женихъ, или старикъ-отецъ. Недавно еще толпа Константинопольской черни изорвала "чирчакъ" на женщинѣ, шедшей по улицѣ Стамбула вмѣстѣ со своимъ мужемъ-офицеромъ, и избила его самого. Младотурки, воспитанные въ Западной Европѣ, для своихъ женщинъ оказались такими же деспотами, какъ и мужчины предыдущаго поколѣнья. Замѣчательно, что во всей поэзіи Джеветъ-бея лишь одно единственное стихотвореніе изъ цѣлаго ряда сонетовъ посвящено какой-то очевидно случайно подвернувшейся соотечественницѣ. Но "Фатьма" этого сонета съ такимъ же точно правомъ могла бы называться "Маріей-Луизой" или "графиней В.", ибо, кромѣ того, что она "ходитъ по зеленой лужайкѣ и рветъ цвѣты", авторъ ничего о ней спеціально-турецкаго не сообщаетъ. Такое же пренебреженіе къ своимъ женщинамъ и полное нежеланіе заглянуть поглубже въ ихъ своеобразный и совершенно отличный отъ западноевропейскаго міръ, Джеветъ-бей, какъ и прочіе оторвавшіеся отъ родной почвы турецкіе современные поэты, обнаруживаетъ въ переведенной имъ самимъ съ турецкаго на французскій языкъ, якобы "бытоописательной" повѣсти "Золотая Месть", гдѣ онъ пытается дать картину турецкихъ гаремныхъ нравовъ. Героиню повѣсти, маленькую нищую, подбираетъ изъ жалости добродѣтельный чиновникъ. У него въ гаремѣ сирота растетъ вмѣстѣ съ его дѣтьми. Но вотъ малютка заболѣваетъ заразительной дѣтской болѣзнью -- и жена добродѣтельнаго чиновника выталкиваетъ ее опять на улицу, изъ боязни заразы для своихъ дѣтей. Бѣдную дѣвочку подбираетъ тоже нищая, но очень добрая старушка. Она выростаетъ и распускается въ пышную красавицу. Натурально, ее сейчасъ же замѣчаетъ мѣстный "каймаканъ" (губернаторъ) и, влюбившись въ нее, беретъ ее себѣ въ жены. Прежняя нищая стала знатной барыней, а прежняя барыня, жена добродѣтельнаго чиновника, послѣ смерти мужа стала нищей. Узнавъ объ этомъ, молодая жена каймакана идетъ къ старухѣ, одинокой и всѣми покинутой, и великодушно даритъ ей полный кошелекъ золота.-- "Золотая месть!" -- шепчетъ старуха, догадавшись, что передъ ней та самая нищенка, которую она когда-то, больную и безпомощную, выгнала изъ своего дома. И послѣ того умираетъ, чѣмъ и заканчивается повѣсть. Друзья автора говорили мнѣ, что въ молодой турецкой литературѣ "Золотая Месть" -- своего рода перлъ въ литературномъ и стилистическомъ отношеніяхъ. Про достоинство повѣсти на турецкомъ языкѣ судить не берусь; на французскомъ же она производитъ комичное и досадное впечатлѣніе слащавой сентиментальностью тона и напыщенно-возвышенными діалогами дѣйствующихъ лицъ, которыя, начиная съ подобранной на улицѣ нищенки и кончая губернаторомъ, всѣ говорятъ однимъ и тѣмъ же витіеватымъ и грамматически безупречнымъ языкомъ. "Золотая Месть" -- яркій показатель того, какъ далеки отъ окружающей ихъ реальной жизни младотурецкіе интеллектуальные верхи, и какъ имъ трудно и неудобно спускаться внизъ, гдѣ въ гущѣ оставшихся безъ измѣненія прежнихъ политическихъ и соціальныхъ пережитковъ недавняго прошлаго мучаются живые, не выдуманные для стилистическихъ упражненій люди...
Обѣщавшіе придти сегодня къ Джеветъ-бею "великіе умы Востока и вдохновенныя головы" заставили себя немного подождать. Первымъ явился юркій, смуглый, развязный, съ болтающейся на фескѣ черной кисточкой, знаменитый константинопольскій адвокатъ и президентъ одного младотурецкаго клуба. За нимъ вышелъ высокій, молчаливый и грузный богачъ-коммерсантъ, извѣстный въ городѣ меценатъ, покровительствующій "чистому искусству". Меценатъ сѣлъ въ кресло и, сложивъ огромныя руки на животѣ, только мимикой принималъ участіе въ завязавшемся разговорѣ. Когда къ нему обращались съ какимъ-нибудь вопросомъ, онъ утвердительно или отрицательно кивалъ головой, но на лицѣ его все время было выраженіе живѣйшаго вниманія. Иногда изъ толстыхъ губъ его вырывалось какое-то странное чмоканье. Это означало, насколько я могъ понять, высшую степень изумленья передъ тѣмъ, что говорилось.
Адвокатъ на первыхъ порахъ рѣшилъ быть вѣжливымъ съ заѣзжимъ "московитомъ".
-- Васъ поразили сонеты Джеветъ-бея, неправда ли? -- спросилъ онъ меня послѣ обычныхъ на Востокѣ взаимныхъ любезностей по поводу знакомства.-- Ахъ Ростанъ, Ростанъ! -- восторгался мой собесѣдникъ.-- Какой это магъ и волшебникъ... Вы видѣли его Шантеклера? Не правда ли -- потрясающая сила?.. -- Ваши писатели?-- нѣсколько времени спустя говорилъ онъ мнѣ, играя золотой цѣпочкой на жилетѣ.-- Конечно, я не отрицаю... Но все же... И притомъ: кто у васъ? Tolstoï... Tourgheneff? Очень мало... хотя, разумѣется, то, что есть, весьма даже недурно!..
-- А Достоевскій? -- скромно поинтересовался я.