-- Я радъ слышать, что вашъ срокъ скоро конченъ.
Что онъ отвѣчаетъ?-- Ничего.
-- Отчего уставился онъ на свои руки и щиплетъ свои пальцы, то поднимаетъ, то отводитъ свой взглядъ отъ этихъ голыхъ стѣнъ, которыя видѣли, какъ онъ состарѣлся и посѣдѣлъ?
-- Это у него привычка.
-- Что, онъ никогда не глядитъ людямъ въ лицо, и всегда ли онъ щиплетъ такъ свои руки, какъ будто желаетъ содрать съ костей кожу?
-- Таковъ ужь его нравъ, больше ничего.
Это должно-быть тоже его нравъ -- говорить, что онъ не желаетъ освобожденія, что онъ не радъ, что срокъ этотъ близокъ, что нѣкогда онъ очень жаждалъ его, но это было очень давно, что теперь онъ сталъ вполнѣ равнодушенъ къ нему?... Это тоже его нравъ быть безпомощнымъ, согбеннымъ и разбитымъ человѣкомъ?... И, Богъ свидѣтель, онъ вполнѣ удовлетворилъ этотъ свой нравъ.
Въ сосѣднихъ трехъ комнатахъ помѣщались, три молодыя женщины; всѣ три посажены за намѣреніе ограбить своего обвинителя. Онѣ были очень грустны и могли бы тронуть самаго суроваго посѣтителя, но онѣ не возбуждали къ себѣ той жалости, которую возбуждали заключенные мужчины. Одна изъ нихъ была молодая дѣвушка, не болѣе какъ двадцати лѣтъ; ея бѣлоснѣжная комнатка была убрана руками сидѣвшаго здѣсь до нея преступника; черезъ стѣнное отверстіе, сквозь которое можно было видѣть клочокъ голубаго неба, солнце ярко освѣщало ея опущенное лицо. Она раскаивалась и была очень тиха; успокоилась (и я повѣрилъ ей) и миръ сошелъ въ ея душу.
-- Однимъ словомъ, вы счастливы здѣсь?-- сказалъ одинъ изъ моихъ спутниковъ.
Она старалась, сильно старалась, сказать "да", но, поднявъ глаза и увидавъ лучъ свободы на верху, залилась слезами и отвѣтила, что она старалась быть счастливой, не жаловалась, но что естественно ей иногда, хочется выйти изъ этой одиночной кельи. Она не могла совладать съ этимъ желаніемъ,-- она рыдала, бѣдняжка!