Я ходилъ этотъ день изъ одной темницы въ другую; каждое лицо, мною видѣнное, каждое слово, мною слышанное, глубоко врѣзались мнѣ въ память.
Обойдя эту тюрьму такимъ образомъ, я спросилъ смотрителя, нѣтъ ли заключеннаго, который бы въ очень скоромъ времени долженъ быть освобожденъ. Онъ отвѣчалъ, что одинъ есть, который выходитъ завтра, но что время его заключенія продолжалось всего два года.
Два года!... Я кинулъ бѣглый взглядъ на эти два года, прожитые мною въ довольствѣ, удобствѣ и счастіи, и подумалъ о томъ, какимъ долгимъ срокомъ должны были показаться эти два года тому, кто провелъ ихъ въ одиночномъ заключеніи. У меня и теперь передъ глазами лицо того человѣка, который долженъ быть освобожденъ завтра. Оно еще болѣе осталось у меня въ памяти, чѣмъ лица другихъ несчастныхъ заключенныхъ. Какъ легко и какъ естественно было для него сказать, что система эта была хорошая, что время шло довольно скоро относительно и что когда человѣкъ оскорбилъ законы, такъ и долженъ за это поплатиться и т. д.
-- Зачѣмъ онъ такъ суетливо позвалъ васъ назадъ, что сказалъ онъ вамъ?-- спросилъ я моего проводника, когда онъ заперъ дверь и присоединился ко мнѣ въ корридорѣ.
-- О, только то, что онъ боится, что подошвы его сапоговъ уже поизносились и что они не такъ удобны для ходьбы, какъ были, когда онъ поступилъ сюда, и что онъ былъ бы мнѣ очень благодаренъ, еслибъ я приказалъ ихъ починить для него.
Эти сапоги были сняты у него съ ногъ и спрятаны вмѣстѣ со всѣмъ другимъ платьемъ два года тому назадъ.
Я воспользовался случаемъ спросить, куда дѣваются заключенные тотчасъ по своемъ освобожденіи, прибавивъ, что, вѣроятно, они должны всего бояться и даже отъ страха и волненія дрожать.
-- Бояться-то они не боятся, а дрожатъ такъ, что бываютъ не въ силахъ росписываться въ книгѣ; они озираются кругомъ, повидимому, не зная, гдѣ они и зачѣмъ они здѣсь; потомъ встаютъ, снова осматриваются и такъ продолжается довольно долго. Это,-- пока они въ конторѣ, куда ихъ приводятъ подъ чернымъ покрываломъ, какъ и привезли сюда. Выйдя за ворота, они останавливаются, посмотрятъ сперва въ одну сторону, потомъ въ другую, не зная, куда идти. Иногда шатаются, какъ будто пьяные, а иногда принуждены бываютъ прислониться къ оградѣ, чтобы не упасть,-- до того они слабы; но потомъ, однако, скоро очувствуются.
Когда я ходилъ по этимъ одиночнымъ кельямъ и смотрѣлъ на лица заключенныхъ въ нихъ людей, я старался вообразить себѣ тѣ мысли и чувства, которыя должны были ихъ волновать. Я вообразилъ черное покрывало, только-что снятое, и всю, безотрадность, представшую имъ во всей, силѣ своего однообразія.
Прежде всего человѣкъ пораженъ. Его заключеніе -- это страшное видѣніе, а его прошлая жизнь -- реальность. Онъ бросается на постель и предается отчаянію. Понемногу невыносимое одиночество и пустота помѣщенія выводятъ его изъ столбняка и когда отверстіе въ его рѣшетчатой двери отворяется, онъ смиренно проситъ себѣ работы: "Дайте мнѣ какой-нибудь работы, а то я совсѣмъ помѣшаюсь!"