Ему дана работа; онъ по временамъ хватается за нее, но тѣмъ не менѣе на него часто находитъ сознаніе тѣхъ долгихъ лѣтъ, которыя ему придется провести въ этомъ каменномъ гробу, и воспоминанія о всѣхъ, кто дорогъ ему, до того нахлынутъ, что онъ вскакиваетъ и бѣгаетъ по комнатѣ со сложенными крѣпко надъ головой руками; ему слышатся голоса, совѣтующіе ему размозжить себѣ голову о каменную стѣну. Опять падаетъ онъ на постель и лежитъ, и стонетъ. Вдругъ онъ снова вскакиваетъ; ему является мысль, что быть-можетъ по обѣ стороны отъ него находятся такія же темницы и въ нихъ такіе же несчастные,-- и онъ внимательно прислушивается.
Не слышно ни малѣйшаго звука, но все-таки могутъ быть близко и другіе заключенные. Онъ вспоминаетъ, какъ слышалъ однажды, когда не думалъ, что самъ попадетъ сюда, будто комнаты были такъ построены, что заключенные другъ друга не могли слышать, хотя дежурный офицеръ слышалъ ихъ. Гдѣ самый ближайшій сосѣдъ къ нему: направо, или налѣво? А можетъ-быть ихъ два по обѣ стороны?... Какъ сидитъ онъ теперь -- обернувшись къ свѣту, или можетъ-быть онъ ходитъ взадъ и впередъ по комнатѣ? Какъ одѣтъ онъ? Давно ли онъ здѣсь? Очень ли онъ блѣденъ, очень ли похожъ на призракъ? Думаетъ ли онъ также о своемъ сосѣдѣ?
Едва дыша и прислушиваясь, пока онъ думаетъ все это, онъ уже видитъ спиной къ себѣ фигуру, которая ходитъ по сосѣдней комнатѣ. Онъ не знаетъ лица, но онъ увѣренъ въ дѣйствительности темной фигуры ходящаго человѣка. Съ другой стороны, въ сосѣдней же комнаткѣ онъ помѣщаетъ мысленно и другую фигуру, но также съ лицомъ скрытымъ отъ него. Каждый день и даже когда онъ просыпается ночью, онъ видитъ эти двѣ фигуры воображаемыхъ людей и подолгу думаетъ о нихъ. Онъ никогда не измѣняетъ ихъ: онѣ все такія же, какъ онъ вообразилъ ихъ съ самаго начала -- старикъ направо и человѣкъ помоложе налѣво; ихъ скрытыя лица мучаютъ его чуть не до смерти и имѣютъ въ себѣ нѣчто таинственное, что наводитъ на него страхъ.
Дни медленно идутъ за днями, какъ грустные провожатые за гробомъ, и понемногу онъ начинаетъ чувствовать, что бѣлыя стѣны темницы его давятъ, что цвѣтъ ихъ ужасенъ, что ихъ гладкая поверхность холодитъ кровь въ его жилахъ и что ненавистные углы терзаютъ его. Каждое утро просыпаясь, онъ закрываетъ голову одѣяломъ, чтобы не видѣть ничего. Самый свѣтъ, проникающій въ узкое отверстіе, кажется ему безобразнымъ привидѣніемъ.
Медленными, но вѣрными шагами ужасы тюрьмы приближаются къ нему и охватываютъ его всего, уносятъ его покой, дѣлаютъ страшными его сны, а ночь ужасною. Сперва онъ ненавидитъ все это, чувствуетъ и въ себѣ что-то соотвѣтствующее окружающему; онъ начинаетъ всего страшиться. Ему страшно глядѣть вокругъ себя, но онъ не можетъ не глядѣть. Тюрьма его каждую ночь посѣщается тѣнями и призраками, чѣмъ-то ужаснымъ, до онъ не умѣетъ сказать, что это такое: люди, звѣри, или птицы.
Днемъ онъ страшится маленькаго дворика, а когда онъ на дворикѣ, то боится своей тюрьмы; настанетъ ночь -- и въ углу уже стоитъ привидѣніе. Если у него хватаетъ духа самому стать въ этотъ уголъ и прогнать изъ него привидѣніе, оно ложится къ нему на постель. Въ сумерки всегда въ одинъ и тотъ же часъ его зоветъ по имени какой-то голосъ; когда же мракъ сгущается, его ужасъ и страхъ увеличиваются и до самаго разсвѣта привидѣніе неотступно стоитъ передъ нимъ.
Наконецъ, мало-по-малу призраки и ужасы начинаютъ исчезать одинъ за другимъ, изрѣдка снова появляясь, но уже не въ такомъ страшномъ видѣ. Онъ говорилъ съ джентльменомъ, его посѣтившимъ, о религіи, читалъ свою Библію, написалъ на листѣ бумаги молитву и привѣсилъ ее, какъ божественнаго хранителя, надъ постелью. Теперь ему снятся иногда жена и дѣти, но онъ увѣренъ, это они или умерли, или позабыли о немъ. Онъ легко трогается до слезъ, совсѣмъ упалъ духомъ, тихъ и покоенъ. По временамъ старыя мученія возвращаются, самая пустая вещь оживляетъ ихъ съ новою силой: знакомый звукъ или запахъ цвѣтовъ въ воздухѣ пробуждаютъ старое; но онъ пересталъ уже считать окружающую его дѣйствительность за призракъ.
Если срокъ его заключенія коротокъ,-- я говорю сравнительно, насколько онъ можетъ быть коротокъ,-- послѣднее полугодіе всегда кажется самымъ длиннымъ и самымъ худшимъ, ибо ему воображается, что въ тюрьмѣ сдѣлается пожаръ и онъ сгоритъ въ ея стѣнахъ, или что его удержатъ по какому-нибудь случаю и присудятъ опять къ заключенію на другой долгій срокъ, или что-нибудь, что бы то ни было, непремѣнно случится и помѣшаетъ ему выйти на свободу. И это естественно: онъ не можетъ отдѣлаться отъ этихъ мыслей потому, что, благодаря своему долгому заключенію, онъ способенъ скорѣе перетолковывать все въ дурную для себя сторону, нежели лелѣять надежду возвратиться къ свободѣ и обществу себѣ подобныхъ.
Если срокъ его заключенія очень продолжителенъ, то ожидаемое освобожденіе смущаетъ и пугаетъ его. Его разбитое сердце радостно забьется на одинъ мигъ, когда онъ подумаетъ о мірѣ внѣ тюремныхъ стѣнъ, чѣмъ бы онъ могъ быть для него въ продолженіе всѣхъ этихъ долгихъ лѣтъ -- вотъ и все. Тюремная дверь была заперта слишкомъ долго, а за нею -- всѣ его надежды и заботы. Лучше было бы повѣсить его въ самомъ началѣ, чѣмъ теперь бросить его въ среду людей, ему нѣкогда подобныхъ, но которымъ теперь онъ пересталъ быть подобенъ.
На исхудаломъ лицѣ каждаго заключеннаго было одно и то же выраженіе,-- не знаю, съ чѣмъ сравнить его. Было на немъ что-то въ родѣ того усиленнаго вниманія, замѣчаемаго нами на лицахъ слѣпыхъ и глухихъ, смѣшанное съ какимъ-то ужасомъ, какъ будто они были всѣ тайно чѣмъ-то испуганы. Въ каждой маленькой комнаткѣ, въ которую я входилъ, и за каждою рѣшеткой, черезъ которую я смотрѣлъ, я видѣлъ то же самое испуганное выраженіе на лицахъ. Въ памяти у меня живо сохранилось впечатлѣніе отъ поразившей меня картины. Пусть будетъ передо мною сотня человѣкъ и между ними одинъ освобожденный изъ этой тюрьмы -- и я тотчасъ же укажу его.