Мы покинули Филадельфію въ шесть часовъ очень холоднаго утра и направились въ Вашингтонъ.
Во время этого путешествія, продолжавшагося одинъ день, мы встрѣчали англичанъ (мелкихъ фермеровъ вѣроятно, или содержателей деревенскихъ гостиницъ), поселившихся въ Америкѣ и ѣхавшихъ по своимъ собственнымъ дѣламъ. Изъ всякаго рода людей, толкающихся по дорогамъ Соединенныхъ Штатовъ, эти люди часто самые несносные спутники. Въ придачу ко всѣмъ непріятнымъ качествамъ американскихъ путешественниковъ, они имѣютъ видъ дерзости и заносчивости, какого-то невыносимаго превосходства. Свободой, съ которою они приближаются къ вамъ, и наглостью и любопытствомъ, съ которыми они предлагаютъ вамъ вопросы (это они торопятся сдѣлать, чтобы доказать, что они отбросили ужь старую національную сдержанность), они превосходятъ всѣ народы, насколько мнѣ пришлось замѣтить это. Мое чувство патріотизма было до того возбуждено при видѣ ихъ, что я желалъ подвергнуться какому угодно штрафу, лишь бы найти какое-либо государство, кромѣ Англіи, которое бы назвало ихъ своими сынами.
Такъ какъ Вашингтонъ можетъ быть названъ городомъ окрашеннымъ табачною слюной, то я откровенно долженъ сознаться, что настало время, когда постоянно видѣть господство этихъ двухъ отвратительныхъ занятій -- жвачки табаку и выхаркиванья -- стало дѣлаться весьма непріятнымъ, а затѣмъ даже просто оскорбительнымъ и невыносимымъ. Этотъ скверный обычай, допущенъ во всѣхъ общественныхъ учрежденіяхъ. Въ судѣ у судьи своя плевальница, у свидѣтеля -- своя, у обвиняемаго -- своя, а также и адвокаты и публика снабжены плевальницами въ такомъ количествѣ, какое можетъ понадобиться такому огромному числу постоянно харкающихъ людей. Въ больницахъ виситъ предписаніе студентамъ, чтобъ они плевали въ устроенные для этого ящики, а не пачкали бы полъ и лѣстницы. Въ общественныхъ зданіяхъ посѣтителей умоляютъ о томъ же такими же объявленіями. Это обыкновеніе господствуетъ и во время ѣды, и во время утреннихъ визитовъ, и во всѣхъ другихъ случаяхъ общественной жизни. Иностранецъ, слѣдующій по тому пути, который я избралъ для себя, найдетъ въ Вашингтонѣ этотъ обычай во всемъ его цвѣтѣ и красѣ, во всей его возмутительной распущенности. И пусть онъ не думаетъ (какъ сдѣлалъ это я къ стыду своему), что бывшіе тамъ раньше его туристы преувеличиваютъ этотъ фактъ въ своихъ разсказахъ. Вещь сама по себѣ есть уже преувеличенная гадость и не можетъ быть измѣнена.
На пароходѣ, на которомъ мы ѣхали, было два молодыхъ джентльмена, по обыкновенію, въ большихъ отложныхъ воротничкахъ у рубашекъ и съ толстыми тростями для гулянья; они сѣли шагахъ въ четырехъ другъ противъ друга и принялись жевать. Менѣе чѣмъ черезъ четверть часа эти два, полные надеждъ, молодыхъ человѣка покрыли желтымъ дождемъ плевковъ весь чистый полъ вокругъ себя, образовавъ такимъ образомъ магическій кругъ, за предѣлы котораго не смѣлъ никто переступить. Такъ какъ это было передъ завтракомъ, то, глядя на нихъ, мнѣ стало тошно, но въ то же время я замѣтилъ, что одинъ изъ нихъ былъ новичкомъ въ этомъ упражненіи и что ему было какъ-то неловко. Я былъ въ восторгѣ отъ этого открытія; а когда замѣтилъ, что онъ дѣлался все блѣднѣе и блѣднѣе и вмѣстѣ съ тѣмъ не продолжалъ по примѣру своего старшаго товарища жевать и плевать, я готовъ былъ броситься ему на шею и просить его не продолжать свое занятіе.
Мы всѣ сѣли завтракать въ каютѣ, внизу, и завтракъ этотъ шелъ не съ большимъ шумомъ и поспѣшностью, какъ у насъ въ Англіи, только вѣжливостью онъ могъ сравняться съ нашими большими обѣдами.
Около девяти часовъ мы пріѣхали на станцію желѣзной дороги и продолжали путь уже въ вагонахъ. Въ полдень намъ снова пришлось переѣзжать на пароходѣ широкую рѣку, а затѣмъ опять сѣсть въ вагоны, въ которыхъ часъ спустя, или около того, мы проѣхали по двумъ, каждый въ милю длиною, мостамъ, построеннымъ черезъ двѣ бухты, называемыхъ Большой и Малый Порохъ. Мосты эти деревянные и какъ разъ такой ширины, чтобы по нимъ могъ пройти поѣздъ; при малѣйшей неосторожности оба они, вмѣстѣ съ поѣздомъ, могутъ легко обрушиться въ воду.
Мы остановились обѣдать въ Балтиморѣ, въ Мэрилэндѣ.
Послѣ обѣда мы продолжали путь по желѣзной дорогѣ до Вашингтона. Было рано и люди не были еще заняты работой, а потому подходили съ любопытствомъ къ вагону, въ которомъ мы находились; совершенно безцеремонно всовывали свои головы по самыя плечи въ окна, устраивались по возможности удобно для наблюденій и затѣмъ безъ всякаго стѣсненія дѣлали вслухъ замѣчанія о моей наружности, какъ будто бы я былъ какой-нибудь неодушевленный предметъ. Я никогда прежде не слыхивалъ такъ много откровенныхъ замѣчаній насчетъ моего носа, глазъ, подбородка, о томъ, какой видъ имѣла моя голова сзади и т. д. Нѣкоторые удовлетворяли свою любознательность даже прикосновеніемъ, а мальчики мало довольствовались этимъ и повторяли то же самое нѣсколько разъ. Много такихъ господъ входило ко мнѣ въ отдѣленіе съ шапкой на головѣ и руками въ карманахъ и глазѣли на меня въ продолженіе цѣлыхъ двухъ часовъ, освѣжая себя по временамъ щипкомъ за носъ, каплей воды изъ жолоба, или подходя къ окнамъ и приглашая другихъ мальчиковъ, бывшихъ, на улицѣ, подойти и дѣлать тоже самое, крича имъ: "Вотъ, вотъ онъ! Идите сюда! Ведите съ собою всѣхъ вашихъ братьевъ!" -- и много другихъ радушныхъ приглашеній въ томъ же родѣ.
Мы достигли Вашингтона вечеромъ, около половины седьмаго, и успѣли взглянуть на капитолій, великолѣпное зданіе въ коринѳскомъ стилѣ, красиво построенное на большой высотѣ. Пріѣхавъ въ гостиницу, я слишкомъ усталъ, чтобъ осматривать что-либо еще, а потому тотчасъ же и легъ спать.
На слѣдующее утро, погулявъ часа два по городу, я вернулся домой, открылъ окно и выглянулъ изъ него. Вотъ онъ, Вашингтонъ, какъ теперь у меня передъ глазами.