Я уже ничего не говорю о томъ шумѣ, который обыкновенно происходитъ въ такое время на кораблѣ, какъ-то: битье стекла и глиняной посуды, паданье кувыркомъ служителей, прыжки черезъ головы раскрывшихся бочонковъ и праздношатающихся бутылокъ и, наконецъ, очень замѣчательные и далеко не веселые звуки, испускаемые въ различныхъ каютахъ восемьюдесятью пассажирами, которые даже не въ силахъ подняться, чтобъ идти завтракать. Я ничего не говорю о всемъ этомъ, ибо хотя я и лежу, прислушиваясь къ этому дикому концерту въ продолженіе трехъ или четырехъ дней, тѣмъ не менѣе я не думаю, чтобъ я слышалъ его долѣе четверти минуты, по истеченіи которой я впалъ уже въ совершенно безсознательное состояніе.

Но у меня была морская болѣзнь не въ обыкновенномъ смыслѣ этого термина,-- я желалъ бы, чтобъ это было такъ,-- но у меня она проявлялась въ такой формѣ, которой я никогда не видалъ и описанія которой никогда не слыхалъ, хотя я не сомнѣваюсь въ томъ, что форма эта весьма обыкновенна. Я лежалъ въ теченіе вещь дня совершенно хладнокровно, безъ сознанія усталости, безъ желанія встать или выздоровѣть, или подышать воздухомъ, безъ любопытства, заботы или сожалѣнія какого-либо рода. За исключеніемъ всего этого я могу только вспомнить, что у меня было нѣчто въ родѣ "злодѣйскаго восторга" (если только такъ можно выразиться) отъ того, что жена моя была слишкомъ больна, чтобы со мною разговаривать. Я былъ въ состояніи, при которомъ ничѣмъ нельзя было удивить меня. Еслибы въ минуту полнаго сознанія, среди бѣлаго дня, передо мной явился знакомый почтальонъ въ красной одеждѣ и шапкѣ и, извиняясь въ томъ, что онъ вымокъ, идя по морю, подалъ мнѣ письмо, адресованное на мое имя знакомымъ почеркомъ, я увѣренъ, что и тогда не почувствовалъ бы ни малѣйшаго удивленія,-- я былъ бы вполнѣ доволенъ. Еслибы ко мнѣ въ каюту вошелъ самъ Нептунъ съ поджаренной акулой на своемъ трезубцѣ, я посмотрѣлъ бы и на это явленіе какъ на нѣчто самое обыденное.

Одинъ разъ, одинъ только разъ, очутился я на палубѣ. Не знаю ни какъ, ни за чѣмъ я попалъ сюда, но я находился на палубѣ, и даже совершенно одѣтый, въ широкомъ, гороховаго цвѣта, плащѣ и какихъ-то сапогахъ. Лучъ сознанія блеснулъ у меня въ головѣ и я увидѣлъ, что стою на палубѣ, держась за что-то, а за что именно -- не знаю; было ли это что-то шкиперомъ, или насосомъ, или коровой -- не помню. Не могу сказать навѣрное, сколько времени я тамъ пробылъ -- цѣлый ли день, одну ли минуту. Я старался о чемъ-то думать, но безъ малѣйшаго успѣха. Я даже не могъ разобрать -- что море, что небо, а горизонтъ, казалось мнѣ, леталъ по всѣмъ направленіямъ. Даже въ этомъ безпомощномъ состояніи я узналъ лѣниваго джентльмена, стоявшаго передо мной въ синемъ мохнатомъ морскомъ платьѣ. Я не былъ способенъ отдѣлить его отъ его платья и попробовалъ назвать его "лоцманомъ". Здѣсь я снова потерялъ сознаніе, а очнувшись увидалъ передъ собой на его мѣстѣ другую фигуру. Она, казалось, колыхалась и волновалась передо мною, какъ будто я глядѣлъ на ея отраженіе въ невѣрномъ зеркалѣ; но я зналъ, что это -- капитанъ, и даже (таково вліяніе его веселаго лица) пробовалъ улыбнуться. Изъ его жестовъ я видѣлъ, что онъ обращается ко мнѣ, но я долго не могъ догадаться, что онъ совѣтовалъ мнѣ не стоять тутъ по колѣна въ водѣ, какъ я стоялъ,-- разумѣется, не зная, зачѣмъ и почему. Я пробовалъ благодарить его, но не могъ. Я могъ только показать пальцемъ на сапоги и сказать жалостнымъ голосомъ: "Пробковыя подошвы",-- и въ то же время, какъ мнѣ сказали послѣ, усѣлся въ лужу. Найдя, что я нахожусь въ совершенно безчувственномъ состояніи и въ то же время вполнѣ лишился разсудка, капитанъ человѣколюбиво свелъ меня внизъ.

Я оставался такъ, пока мнѣ не стало лучше; по временамъ я соглашался съѣсть что-нибудь, чувствуя при этомъ приливъ тоски, которую, говорятъ, испытываетъ утопленникъ, возвращаясь къ жизни. Одинъ джентльменъ на кораблѣ имѣлъ ко мнѣ рекомендательное письмо отъ одного нашего общаго лондонскаго друга. Онъ прислалъ его вмѣстѣ съ своей визитною карточкой ко мнѣ внизъ въ достопамятное утро встрѣчнаго вѣтра. Я долго мучился мыслью, что можетъ-быть онъ на ногахъ, даже здоровъ и сто разъ въ день ждетъ, что я приду въ салонъ, чтобы повидаться съ нимъ. Я воображалъ себѣ его однимъ изъ тѣхъ желѣзныхъ лицъ (я не назову ихъ людьми) съ румянцемъ во всю щеку, которые веселымъ голосомъ спрашиваютъ, что такое морская болѣзнь и въ самомъ ли дѣлѣ она такъ непріятна, какъ ее описываютъ. Это было такъ мучительно, что я не думаю, чтобы когда-либо въ жизни я испытывалъ такое удовольствіе и такую радость, какъ въ тотъ моментъ, когда корабельный докторъ сообщилъ мнѣ, что онъ былъ принужденъ поставить огромный горчичникъ на животъ этому самому джентльмену. Я считаю начало моего выздоровленія съ полученія этого извѣстія.

Я не сомнѣваюсь, что большую помощь оказалъ мнѣ вѣтеръ, начавшійся на десятый день нашего путешествія вечеромъ и не останавливавшійся до самаго утра, за исключеніемъ короткаго часоваго перерыва передъ полуночью. Было нѣчто томительное въ этомъ неестественномъ спокойствіи, а ожиданіе сбиравшейся буря -- просто невыносимо; когда буря разразилась, можно сказать, что это было утѣшительно послѣ тяжелаго чувства, которое испытывалось при ея наступленіи.

Качку корабля и взволнованное море этой ночи я никогда не забуду. "Будетъ ли еще хуже этого?" -- вотъ вопросъ, который всего чаще предлагался въ эту ночь, когда все скользило и прыгало вокругъ. Трудно и почти невозможно представить себѣ что-либо безотраднѣе состоянія нашего корабля въ эту ужасную ночь. Но что бываетъ во время сильной зимней бури ночью на дикомъ Атлантическомъ океанѣ и что испытываетъ въ такую ночь пароходъ, этого и самое живое воображеніе не въ силахъ себѣ представить, слова не могутъ этого выразить, мысли не въ состояніи передать этого. Только сонъ одинъ можетъ воспроизвести бурю эту во всемъ ея неистовствѣ, во всей ея ярости, свирѣпости и страсти.

И все-таки среди этихъ ужасовъ я былъ поставленъ въ положеніе до того комическое, что даже и тогда не могъ удержаться отъ смѣха. Около полуночи чрезъ западный люкъ море ворвалось къ намъ на корабль, распахнуло двери и, свирѣпствуя и грохоча, бросилось въ дамскую каюту, къ ужасу и смятенію моей жены и маленькой шотландской лэди, которая только-что послала попросить капитана прикрѣпить ко всѣмъ мачтамъ и трубѣ громоотводы, чтобы молнія не ударила въ корабль. Обѣ лэди и горничная (вышеупомянутая) были отъ страха въ такомъ волненіи, что я едва зналъ, что съ ними дѣлать. Естественно, что я вспомнилъ о какомъ-нибудь сердцекрѣпительномъ средствѣ и за неимѣніемъ лучшаго поспѣшилъ достать стаканъ водки съ горячею водой. Не имѣя возможности стоять или сидѣть, не придерживаясь за что-нибудь, онѣ всѣ три лежали въ кучѣ въ концѣ дивана (предметъ, тянувшійся какъ разъ во всю длину каюты); тамъ онѣ боязливо жались одна къ другой, ежеминутно ожидая быть потопленными. Когда я подошелъ къ нимъ съ своимъ снадобьемъ и готовился предложить его съ словами утѣшенія ближайшей изъ страдалицъ, то каково должно было быть мое удивленіе, когда онѣ всѣ три тихонько покатились отъ меня на другой конецъ дивана! Но каково же было мое смущеніе, когда я приблизился къ тому концу и снова было протянулъ къ нимъ руки и когда онѣ снова покатились назадъ! Я полагаю, что я ловилъ ихъ такимъ образомъ, и совершенно безуспѣшно, по крайней мѣрѣ минутъ пятнадцать; кромѣ того, въ то время, какъ я ихъ ловилъ, снадобье мое почти окончательно исчезло отъ постояннаго плесканья. Чтобы дополнить эту занимательную картину, должно представить себѣ въ разстроенномъ зрителѣ очень блѣднаго человѣка, послѣдній разъ брившаго бороду и чесавшаго голову въ Ливерпулѣ и единственнымъ одѣяніемъ котораго (не считая бѣлья) была пара несчастныхъ невыразимыхъ и синяя жакетка, нѣкогда пользовавшаяся большимъ уваженіемъ въ Ричмондѣ, ноги были безъ чулокъ и всего объ одной туфлѣ.

О неистовыхъ дурачествахъ корабля на слѣдующее утро я не говорю ничего. Но что-либо подобное тому, что я увидалъ на палубѣ (упавъ туда буквально кувыркомъ), я никогда ничего не видалъ: и небо, и океанъ были одного скучнаго, тяжелаго, однообразно-свинцоваго цвѣта; море вздымалось высоко и ничего вокругъ не было видно,-- горизонтъ окружалъ насъ будто огромнымъ чернымъ кольцомъ. Еслибы глядѣть съ облаковъ или съ высокаго холма на берегу, это было бы, безъ сомнѣнія, внушительное и удивительное зрѣлище; но съ мокрой и скользкой палубы оно производило на зрителя весьма грустное впечатлѣніе. Вѣтеръ прошедшей ночи сорвалъ и, словно орѣховую скорлупу, бросилъ въ море спасительную лодку, и вотъ она болталась теперь въ воздухѣ, точно простая охапка ломаныхъ досокъ. Доски верхней палубы были окончательно оторваны, колеса обнажены, и когда они вертѣлись, то брызги отъ нихъ безпрепятственно летѣли на палубу. Труба была совершенно бѣла отъ покрывавшей ее засохшей соли, а главная мачта сломана. Порванныя мокрыя снасти повисли. Однимъ словомъ, картину болѣе мрачную трудно себѣ представить.

Мы съ женой теперь удобно устроились въ дамской каютѣ, гдѣ кромѣ насъ было еще нѣсколько пассажировъ. Во-первыхъ, маленькая шотландская лэди, ѣхавшая въ Нью-Йоркъ къ своему мужу, который поселился тамъ три года тому назадъ. Во-вторыхъ и въ-третьихъ, честный молодой йоркширецъ, находящійся въ компаніи съ однимъ американскимъ торговымъ домомъ и теперь ѣхавшій туда съ своей очаровательной молодою женой, съ которою онъ обвѣнчался всего двѣ недѣли. Въ-четвертыхъ, въ-пятыхъ и въ-послѣднихъ, была еще чета, также недавно повѣнчавшаяся, насколько можно судить по нѣжностямъ, которыми супруги очень часто обмѣнивались; они казались мнѣ таинственными, спасающимися бѣгствомъ, личностями. Лэди была очень мила и привлекательна. На джентльменѣ была охотничья жакетка и онъ везъ съ собой множество ружей и двухъ собакъ, которыя были тутъ же на кораблѣ. По дальнѣйшимъ соображеніямъ, я вспоминаю, что онъ употреблялъ горячую жареную свинину съ элемъ, какъ средство противъ морской болѣзни; лѣкарство это онъ принималъ весьма настойчиво каждый день и обыкновенно въ постелѣ. Для удовлетворенія любопытныхъ я могу прибавить, что средства эти рѣшительно не помогали ему.

Погода продолжала быть безпримѣрно дурною. Въ дамскую каюту мы всѣ, болѣе или менѣе слабые и несчастные, забирались обыкновенно за часъ до полудня, чтобы полежать на диванахъ и немного очувствоваться. Къ намъ заглянетъ капитанъ и сообщитъ намъ о положеніи вѣтра и о возможности его перемѣны на-завтра (погода всегда на морѣ сбирается быть лучше на-завтра), скажетъ намъ о скорости хода корабля и т. д. Описанія одного дня достаточно, чтобы дать понятіе о всѣхъ остальныхъ. Вотъ оно.