Здѣсь, какъ и всюду въ Америкѣ, встрѣчалось по дорогѣ множества свиней: иныя изъ нихъ лежали и спали, другія же похрюкивая бѣгали взадъ и впередъ въ поискахъ чего-нибудь лакомаго. Я всегда имѣлъ нѣжную склонность къ этимъ милымъ животнымъ и любилъ наблюдать ихъ нравы и обычаи. Проѣзжая мимо, я успѣлъ подмѣтить маленькое происшествіе, случившееся съ двумя существами этой породы; оно было до того человѣчно и такъ комично, что я попытаюсь описать его, хотя, безъ сомнѣнія, описаніе мое и выйдетъ весьма слабо въ сравненіи съ дѣйствительностью.
Молодой джентльменъ (очень деликатный боровъ, съ указывавшими на его недавнее пребываніе въ навозной кучѣ соломинками на рылѣ) развязно шелъ по улицѣ, углубившись въ то же время въ какія-то важныя размышленія.-- Вдругъ, лежавшій въ грязной ямѣ и незамѣченный шедшимъ, его собратъ, какъ привидѣніе покрытое грязью, внезапно предсталъ его изумленнымъ очамъ. Вѣроятно, никогда еще свиная кровь не приходила въ такое волненіе, какъ теперь у испуганнаго борова. Онъ отпрыгнулъ шага на три назадъ, минуту простоялъ какъ вкопанный и затѣмъ со всѣхъ ногъ бросился бѣжать куда глаза глядятъ; но, не отбѣжавъ большаго разстоянія, онъ, вѣроятно, принялся разсуждать-самъ съ собой о причинѣ своего испуга: это можно было заключить изъ того, что шаги его постепенно замедлялись и, наконецъ, онъ и совсѣмъ остановился. Оглядѣвшись вокругъ, онъ увидалъ съ удивленіемъ глядѣвшаго на него изъ ямки и покрытаго блестѣвшей на солнцѣ грязью собрата. Убѣдившись, кто былъ виновникомъ его испуга, онъ круто повернулъ назадъ, рысцей подбѣжалъ къ ничего неожидавшему товарищу и, какъ бы въ предостереженіе не дѣлать впередъ такихъ шутокъ съ подобными ему лицами, не долго думая, выщипнулъ клочокъ изъ его и такъ уже коротенькой гривки.
Вскорѣ послѣ того, какъ мы взошли на пароходъ, къ намъ зашелъ извѣстный великанъ изъ Кентуки, по имени Портеръ; это былъ человѣкъ скромнаго роста -- семи футовъ восьми дюймовъ, безъ сапогъ.
Ни одну породу людей такъ немилосердно не клеветала исторія и не поносила лѣтопись, какъ породу великановъ. Вопреки всѣмъ невѣрнымъ представленіямъ о ихъ буйствѣ, звѣрствѣ и кровожадности, на самомъ дѣлѣ великаны бываютъ всегда самыми тихими и кроткими людьми, которыхъ только можно себѣ представить: они склонны къ употребленію растительной пищи и молока, а ради мира и тишины готовы переносить все, что угодно. Кротость и миролюбіе составляютъ положительно отличительныя черты ихъ характера и на юношу, по сказаніямъ, отличившагося истребленіемъ этихъ безвредныхъ людей, признаюсь, я гляжу не иначе, какъ на разбойника съ лживымъ сердцемъ, который, ссылаясь на свое человѣколюбіе, на самомъ дѣлѣ былъ движимъ лишь жаждою грабежа и алчностью богатствъ, хранившихся во дворцахъ этихъ великановъ. Я тѣмъ болѣе склоненъ думать такъ, потому что историкъ похожденій этого гороя, несмотря на все свое пристрастіе къ нему, готовъ согласиться, что убитыя имъ чудовища были вовсе не коварны, а скорѣе простодушны и довѣрчивы, такъ какъ вѣрили всякимъ неправдоподобнымъ розсказнямъ хитраго юноши и легко позволяли ему завлекать себя въ западню. Отъ избытка радушія и хлѣбосольства они не допускали и мысли, что гости ихъ могутъ оказаться неблагонамѣренными людьми, нечистыми на руку и способными на всякій фокусъ-покусъ.
Великанъ изъ Кентуки, Портеръ, служилъ новымъ доказательствомъ моего мнѣнія о великанахъ вообще. Онъ былъ не крѣпкаго сложенія и большое добродушное лицо его дышало кротостью; казалось, что онъ постоянно нуждается въ поддержкѣ и поощреніи со стороны окружающихъ. Ему ужь двадцать пять лѣтъ отъ роду, но онъ все еще продолжаетъ рости, такъ что еще недавно ему пришлось надставлять свои "невыразимые". Пятнадцати лѣтъ онъ былъ до того малъ ростомъ, что его отецъ англичанинъ и мать ирландка постоянно попрекали его за то, что своимъ малымъ ростомъ онъ роняетъ честь ихъ семьи; онъ прибавилъ, что всегда былъ плохаго здоровья и только теперь сталъ покрѣпче. Но люди низенькіе изъ зависти говорятъ, что онъ много пьетъ.
Онъ кучеръ извощичьей кареты, но я право не понимаю, какимъ способомъ правитъ онъ лошадью, развѣ только лежа на животѣ на крышѣ кареты и болтая ногами въ воздухѣ,-- въ иномъ положеніи ему негдѣ тутъ умѣститься. Какъ любопытную вещицу, принесъ онъ съ собой свое ружье, которое право можно бы показывать за деньги. Самъ хозяинъ, показавшись публикѣ и поговоривъ немного, пошелъ пошататься по пароходу; окруженный людьми футовъ шести роста, онъ имѣлъ видъ маяка, разгуливающаго между уличными фонарями.
Черезъ нѣсколько минутъ пароходъ тронулся, и мы снова поплыли внизъ по теченію рѣки Огіо.
Устройство этого парохода было точь-въ-точь такое же, какъ и устройство парохода "Вѣстникъ"; пассажиры также не представляли ничего новаго. Кормили насъ въ тѣ же часы, тѣми же явствами, тѣмъ же скучнымъ образомъ и изрѣдка слышалось повтореніе однихъ и тѣхъ же замѣчаній. Все общество повидимому томилось подъ гнетомъ все тѣхъ же роковыхъ тайнъ и по обыкновенію всего менѣе было расположено къ веселости. Никогда въ жизни мнѣ не приходилось видѣть такую невыносимую скуку, тяготѣвшую надъ всѣми за столомъ: самое воспоминаніе о ней точно давитъ меня и на минуту дѣлаетъ меня просто несчастнымъ. Въ своей каюткѣ я читалъ и писалъ, замѣняя столъ собственными колѣнами, постоянно со страхомъ ожидалъ того часа, когда насъ позовутъ за столъ, и былъ невыразимо счастливъ всякій разъ, когда можно было снова вырваться изъ столовой, пребываніе въ которой я считалъ тяжкимъ наказаніемъ, или жестокимъ испытаніемъ. Собирайся тамъ веселое, живое общество, я бы съ радостью стремился туда; но сидѣть тамъ среди животныхъ, которыя только и думаютъ объ удовлетвореніи своихъ голода и жажды, а затѣмъ снова исчезнуть, не проронивъ ни слова -- все это идетъ до того въ разрѣзъ съ моими собственными вкусами, что мнѣ кажется воспоминаніе объ этихъ, можно сказать похоронныхъ, завтракахъ, обѣдахъ и ужинахъ всю жизнь будетъ моимъ ночнымъ кошмаромъ.
На этомъ пароходѣ существовало утѣшеніе, котораго не было на "Вѣстникѣ", а именно: у нашего капитана -- грубаго, но добродушнаго малаго -- была красавица жена, живая и пріятная особа, какъ и нѣсколько другихъ дамъ, сидѣвшихъ на одномъ концѣ стола съ нами; но ничто не могло разогнать общаго пасмурнаго настроенія духа. На всемъ лежала печать какого-то мрачнаго унынія, которымъ не могъ не заразиться и самый веселый человѣкъ. Шутка показалась бы здѣсь преступленіемъ, а улыбка непремѣнно перешла бы въ выраженіе ужаса. Такихъ тяжелыхъ людей, такого постояннаго унынія, такой томительной скуки, такой массы обстоятельствъ враждебныхъ всему, что весело, открыто и пріятно,-- я никогда и нигдѣ не видалъ кромѣ какъ на этихъ западныхъ пароходахъ.
По мѣрѣ того, какъ мы приближались къ мѣсту сліянія Огіо съ Миссисипи, и самая мѣстность стала располагать лишь къ грусти и унынію. Деревья имѣли захирѣлый видъ, берега перешли въ низменные и плоскіе, селенья и хижины встрѣчались рѣдко, а ихъ худые, блѣдные обитатели казались самыми несчастными въ мірѣ людьми. Въ воздухѣ не раздавалось веселаго щебетанья птицъ, не было слышно благоуханія цвѣтовъ, а по яркому небу не пробѣгало ни одного облачка. Часъ за часомъ ничего не видно кромѣ яснаго, палящаго солнца, обливающаго своими жаркими лучами одну и ту же безотрадную мѣстность, одни и тѣ же однообразные предметы. Часъ за часомъ рѣка катитъ свои тяжелыя, лѣнивыя волны такъ же медленно, какъ тянется само время.