Когда лошади напились воды до такой степени, что стали вдвое толще своего обыкновеннаго объема (здѣсь, повидимому, существуетъ убѣжденіе, что подобное надуваніе облегчаетъ имъ бѣгъ), мы снова поѣхали впередъ по невыносимой жарѣ, по грязи, тинѣ, лужамъ, кочкамъ и кустамъ, сопровождаемые все время пріятными звуками кваканья лягушекъ и хрюканья свиней. Въ полдень мы остановились передохнуть въ мѣстечкѣ, называемомъ Бельвилемъ.
Бельвиль есть не что иное какъ небольшое количество деревянныхъ домиковъ, скученныхъ вмѣстѣ среди самаго топкаго болота и самаго густаго кустарника. У многихъ изъ этихъ домиковъ двери были ярко разрисованы красной и желтою красками; это было дѣломъ рукъ странствующаго живописца, который, переходя изъ одного мѣста въ другое, зарабатывалъ себѣ такимъ образомъ пропитаніе. Во время нашего здѣсь пребыванія въ судѣ разбиралось дѣло о конокрадствѣ; обвиненнымъ въ немъ, вѣроятно, придется плохо, такъ какъ среди этихъ дикихъ лѣсовъ жизнь каждаго домашняго животнаго цѣнится дороже жизни самихъ людей, вслѣдствіе чего судьи, не входя въ подробныя изслѣдованія виновности подсудимыхъ, обыкновенно присуждаютъ ихъ къ весьма строгому и тяжелому наказанію.
Лошади судей и свидѣтелей стояли привязанными къ временнымъ стойкамъ, поставленнымъ какъ разъ посреди дороги; подъ этимъ послѣднимъ словомъ должно подразумѣвать болотистую тропинку съ грязью по самыя колѣна.
Въ Бельвилѣ, какъ и въ другихъ подобныхъ мѣстечкахъ Америки, находится гостиница съ большой общей столовой, которая вмѣстѣ съ тѣмъ и кухня. Другую половину этого страннаго, низкаго, ветхаго зданія составлялъ весьма обширный коровникъ. Въ кухнѣ стоялъ длинный, покрытый грубою скатертью, столъ, а по стѣнамъ были привинчены, ради вечернихъ сборищъ и ужиновъ, шандалы со свѣчками. Нашъ проводникъ отправился впередъ, чтобы заказать намъ кофе и еще чего-нибудь съѣдобнаго. Онъ отдалъ предпочтеніе пшеничному хлѣбу и заказному обѣду передъ ржанымъ хлѣбомъ и обыденною стряпней. Послѣдняя заключаетъ въ себѣ только свинину и сырую ветчину; заказный же обѣдъ состоитъ изъ жареной ветчины, сосисекъ, телячьихъ котлетъ и ломтиковъ различнаго мяса.
На одной изъ дверей этой гостиницы красовалась оловянная дощечка, а на ней золотыми буквами было написано "Докторъ Крокусъ". Рядомъ съ дощечкой на листѣ бѣлой бумаги висѣло объявленіе о томъ, что сегодня вечеромъ докторъ Крокусъ прочтетъ бельвильской публикѣ лекцію о френологіи. Къ слушанію лекціи будетъ допущено лишь извѣстное число лицъ.
Блуждая по лѣстницѣ въ ожиданіи обѣда, мнѣ пришлось пройти мимо комнаты доктора; дверь въ ней была отворена, внутри ея никого не было видно и я рѣшился заглянуть туда.
Въ этой комнатѣ не только не было никакого убранства, но даже ни малѣйшихъ признаковъ какого бы то ни было удобства; на стѣнѣ безъ рамки висѣлъ портретъ, полагаю, самого доктора, такъ какъ представленный на немъ джентльменъ былъ очень лысъ, и написавшій его артистъ, повидимому, очень тщательно трудился надъ отдѣлкой его френологическихъ особенностей. Постель была покрыта штопаннымъ стеганнымъ одѣяломъ. Ни занавѣсокъ на окнахъ, ни ковра на полу не было. Печи также не было, но въ углу стояла полная золы жаровня. Въ комнатѣ стояли еще стулъ и очень маленькій столъ; на послѣднемъ находилась докторская библіотека, состоящая изъ нѣсколькихъ старыхъ, засаленныхъ книгъ.
Такое помѣщеніе едва ли могло удовольствовать даже человѣка съ самыми незатѣйливыми вкусами. Какъ я уже сказалъ, дверь была растворена настежь и, казалось, вмѣстѣ съ портретомъ, стуломъ, столомъ и книгами говорила проходящимъ: "Входите, джентльмены, входите!... Здѣсь живетъ докторъ Крокусъ, знаменитый докторъ Крокусъ!... Докторъ Крокусъ пріѣхалъ сюда, чтобы лѣчить васъ, джентльмены!... Если вы ничего не слыхали о докторѣ Крокусѣ, то, конечно, это не его, а ваша вина!... Входите же, джентльмены, входите!"
Внизу въ корридорѣ я встрѣтилъ и самого доктора Крокуса. Съ улицы въ гостиницу вошла цѣлая толпа людей и изъ нея раздался голосъ, обращавшійся къ хозяину гостиницы:
-- Капитанъ, представьте же доктора Крокуса!