Долли поблѣднѣла еще сильнѣе и отвѣчала, что на немъ широкій сюртукъ, лицо обвязано платкомъ, а впрочемъ она не можетъ описать его.
-- Можетъ быть, вы не узнаете его, если опять увидите?-- спросилъ Гогъ, злобно усмѣхаясь.
-- Нѣтъ,-- отвѣчала Долли, снова заплакавъ:-- я не хочу его видѣть. Не могу даже подумать о немъ безъ ужаса. Не могу говорить о немъ. Не ходите искать потерянныхъ вещей, мистеръ Джой, прошу васъ, не ходите. Умоляю васъ, не ходите съ этимъ человѣкомъ.
-- Не ходите съ этимъ человѣкомъ!-- воскликнулъ Гогъ.-- Я имъ всѣмъ кажусь слишкомъ грубъ. Они всѣ боятся меня, а между тѣмъ, клянусь, леди, у меня самое, нѣжное сердце... Я люблю всѣхъ женщинъ, мистриссъ,-- прибавилъ Гогъ, обратясь въ женѣ слесаря.
Мистриссъ Уарденъ сказала, что въ такомъ случаѣ онъ долженъ стыдиться самого себя; что такія чувства гораздо приличнѣе бродящему во мракѣ мусульманину или дикому островитянину Южнаго Океана, нежели доброму протестанту. Изъ этого развращеннаго состоянія его нравственности вывела мистриссъ Уарденъ заключеніе, что онъ никогда еще не читалъ никакой назидательной книги. Такъ какъ Гогъ согласился съ этимъ и даже признался, что не умѣетъ читать, то мистриссъ Уарденъ объявила очень строго, что въ такомъ случаѣ онъ долженъ стыдиться еще болѣе и совѣтовала ему сберегать часть своего жалованья, чтобъ купить книгу и научиться понимать ее. Она была еще въ самомъ жару декламацій, когда Гогъ оставилъ ее довольно непочтительно и вышелъ за своимъ молодымъ хозяиномъ; предоставляя ей поучать остальныя лица общества. Мистриссъ Уарденъ дѣйствительно приготовлялась къ этому и, замѣтивъ, что глаза мистера Уиллита были обращены на нее съ блескомъ глубокаго вниманія, обратилась къ нему со всею своею диссертаціею и проговорила значительно длинную лекцію богословско-моральнаго содержаніи, надѣясь произвесть на него большое впечатлѣніе. Дѣло, однакожъ, въ томъ, что мистеръ Уиллитъ, хотя глаза, его и были раскрыты, хоть они и видѣли женщину, которой голова, казалось, увеличивалась болѣе и болѣе, пока не наполнила всей комнаты,-- заснулъ крѣпко, и проснулся съ глубокимъ вздохомъ уже при возвращеніи сына, сохранивъ притомъ темное воспоминаніе о видѣнной имъ во снѣ свининѣ и зелени...
Розыски Джоя были совершенно безполезны. Джой разъ двѣнадцать прошелъ всю дорогу, ища въ травѣ, въ канавахъ, въ кустахъ,-- все было напрасно. Долли, неутѣшная о своей потерѣ, написала записку къ миссъ Гэрдаль, увѣдомляя се о случившемся такъ, какъ разсказала въ "Майскомъ-Деревѣ", и Джой обѣщалъ отнести эту записку на другой же день на разсвѣтѣ; потомъ всѣ сѣли пить чай...
Нельзя сказать, чтобъ мистриссъ Уардепъ слишкомъ строго соблюдала правила строгаго протестантизма въ отношеніи къ кушаньямъ, исключая развѣ тѣхъ случаевъ, когда, ихъ было слишкомъ много или слишкомъ мало, или когда она была вообще не въ духѣ. Теперь же жизненныя силы ея возрасли значительно при видѣ превосходныхъ прибавленій къ чаю, состоявшихъ въ прекрасныхъ булкахъ, свѣжемъ маслѣ, порядочныхъ кускахъ ветчины, ростбифа и прочихъ бездѣлокъ. Она съ большою легкостью перешла отъ ничтожества человѣческихъ добродѣтелей къ важности ветчины и ростбифа. Подъ вліяніемъ этихъ спасительныхъ средствъ, она стала строго выговаривать Долли за ея трусость и отчаяніе и замѣтила, подставляя тарелку для втораго пріема, какъ хорошо поступила бы Долли, еслибъ, вмѣсто того, чтобъ печалиться о потерѣ игрушки и листа бумаги, помышляла о добровольномъ самопожертвованіи бѣдныхъ миссіонеровъ въ дальнихъ странахъ, гдѣ они питаются исключительно однимъ салатомъ.
Приключенія подобнаго дня производятъ разныя колебанія въ человѣческомъ термометрѣ, особливо же въ такомъ чувствительномъ и нѣжно устроенномъ физическомъ инструментѣ, какимъ была мистриссъ Уарденъ. За обѣдомъ она стояла на точкѣ лѣтняго жара, была весела, восхитительна и безпрестанно улыбалась. Послѣ обѣда, въ солнечномъ свѣтѣ вина, она поднялась по крайней мѣрѣ еще. на полдюжину градусовъ выше и сдѣлалась совершенно очаровательною. Когда же дѣйствіе вина ослабло, она быстро стала упадать, спала около часа къ умѣренной температурѣ и проснулась немного ниже точки замерзанія. Теперь она стояла опять на точкѣ лѣтняго жара, въ тѣни; и когда, послѣ чаю, старый Джонъ, доставъ бутылку "сердцекрѣпительнаго", принудилъ ее выпить два стакана до капельки, она въ продолженіе пяти четвертей часа стояла все еще на девяноста градусахъ. Опытный слесарь воспользовался этою прекрасною погодой, чтобъ выкурить въ сѣняхъ трубочку, и вслѣдствіе этого разсчетливаго поступка былъ готовъ, при новомъ паденіи термометра, ѣхать домой.
Колясочку запрягли и подали къ подъѣзду. Джой, не слушая увѣщаній отца, рѣшительно объявилъ, что проводитъ ихъ по самой скучной части дороги, вывелъ для этого изъ конюшни сѣраго мерина, подсадилъ Долли въ коляску (опять частица блаженства!) и весело вспрыгнулъ въ сѣдло. Послѣ многихъ "покойныхъ ночей", многихъ совѣтовъ закутаться хорошенько, неоднократнаго посвѣчиванія факелами и свѣчами, послѣ нагруженія экипажа множествомъ салоповъ и платковъ, колясочка покатилась; Джой ѣхалъ подлѣ нея... то-есть. подлѣ Долли, у самыхъ колесъ.